Основано на реальных событиях и даже частично хеппи энд.
Меня зовут Себастьян. Я – краб. Королевский, если быть точным, хотя какая уж тут королевская жизнь на глубине в тридцать метров, где солнечный свет – это лишь смутное воспоминание, а мир состоит из холода, давления и вечных сумерек. Мой дом – это старый, добрый ржавый остов баржи, что затонула здесь задолго до моего рождения. Я считал его своим замком, своей неприкосновенной крепостью. Пока не пришло «Чудовище».
Они всегда приходят. Эти громадные, огненные, грохочущие твари, плюющиеся черной слизью и нарушающие покой Бездны. Мы, старожилы дна, научились их игнорировать. Забиваешься в нору, поджимаешь клешни и пережидаешь, пока их гул не умрет вдали. Но «Джексон-4» был другим.
Он пришел не просто проплыть. Он пришел умереть.
Это был страшный грохот, который не стихал, а нарастал, превращаясь в оглушительный рев терзаемого металла. Вода, обычно ленивая и тяжелая, взбесилась. Она метала меня, как щепку, вместе с обломками скал и клубами ила. Потом наступила тишина. Такая оглушительная, что она была страшнее самого грохота. И сквозь муть, медленно оседающую на дно, я увидел Его.
Громада. Больше любой скалы, которую я видел. Она легла на дно неестественно, с вывернутыми ребрами обшивки, похожими на раны гигантской рыбы. От нее исходил запах смерти – масла, железа и чего-то еще, чужеродного и сладковатого. Это был труп Левиафана. И в его чреве еще теплилась жизнь.
Любопытство – опасный порок для краба. Но я не удержался. Я, Себастьян, потомок древнего рода панцирных, пополз на разведку.
«Джексон-4» лежал на боку. В его борту зияла дыра, похожая на пасть. Из нее тянулись тонкие, серебристые нити – провода, как мне потом объяснили. Я забрался внутрь. Лабиринт из холодных, скользких стен, завалов непонятных предметов и этой вечной, давящей темноты. И тишина. Лишь отдаленное постукивание – капель, падающая с потолка, который теперь стал стеной.
Именно это постукивание и привело меня к Нему. Я пробирался по узкому проходу, который люди называли, как я узнал позже, коридором. Двери в отсеки были распахнуты, некоторые заклинило. И в одном из них, самом конце, я увидел свет. Не настоящий свет солнца, а тусклый, желтый, дрожащий. И услышал голос.
Это был не крик. Не мольба. Это было монотонное, повторяющееся бормотание. Я забрался на какой-то ящик и заглянул внутрь.
Отсек был почти полон водой. Лишь в самом углу, у потолка, оставался пузырь воздуха. И в этом пузыре, по грудь в ледяной воде, сидел человек. Он был огромен, по моим меркам. С темной кожей, широким лицом. Глаза его были закрыты. В одной руке он сжимал маленький, горящий огонек – тот самый фонарь, что я принял за свет. Другая рука лежала на каком-то ящике, где стояли несколько маленьких, цветных цилиндров. Он не двигался. Только губы его безостановочно шевелились, изливая тот странный, мелодичный поток звуков.
Я понял – это не хищник. Это пленник. Пленник в железной гробнице на дне океана.
Так начались наши с Харрисоном Окене трое суток в аду.
Первые часы были самыми странными. Он почти не двигался. Только молился. Я слышал одно и то же слово снова и снова: «Боже». Иногда он замолкал, и тогда его тело содрогалось от рыданий, но он тут же снова принимался за свое бормотание, как будто боялся, что тишина его убьет. Я сидел в щели у входа, наблюдая. Я был краб-свидетель. Летописец предсмертной агонии.
Но агония не наступала. Человек оказался невероятно живуч. Он экономил свет, гася фонарь на долгие часы, погружая нас в абсолютную, слепящую тьму. В такие моменты я ориентировался только на слух. На его дыхание – ровное, хоть и прерывистое от холода. На мерзкое бульканье воды в его легких, когда он откашливался. На тихий стук его зубов.
Он был голоден. Я видел, как его глаза блуждали по затопленной части каюты. Однажды он медленно, словно во сне, протянул руку и поймал проплывавшую мимо мелкую рыбешку. Он посмотрел на нее несколько секунд, его лицо исказилось от отвращения, и он выпустил добычу. Вместо этого он взял один из цветных цилиндров, с силой дернул за кольцо на его вершине, и цилиндр с шипением выпустил пенящуюся жидкость. Он пил ее маленькими глотками. Это была его единственная пища и питье. Газированная вода. Сладкий яд, как мне тогда казалось.
Я тоже был голоден. Но покинуть свой наблюдательный пост казалось предательством. Я подбирал крошки, которые падали от его трапезы – кусочки чего-то, что он достал из своего кармана. Это была странная, пресная еда.
Ночь – вернее, то, что мы принимали за ночь – принесла новый ужас. Холод. Он проникал сквозь панцирь, сковывал суставы. Человек начал дрожать так сильно, что вода вокруг него колебалась. Его бормотание превратилось в сплошной, неразборчивый стон. Я подполз ближе, движимый каким-то древним инстинктом. Может быть, инстинктом стаи. Мы были двое против всей Бездны.
Он заметил меня. В свете фонаря, который он снова зажег, его глаза, покрасневшие от соленой воды, широко раскрылись. Он замер, прекратил молиться. Я замер тоже, готовый к обороне. Но в его взгляде не было угрозы. Был страх, одиночество и… удивление.
— Краб, — прошептал он хрипло. — Бог послал мне свидетеля.
С этих пор все изменилось. Он начал разговаривать со мной. Сначала тихо, потом все смелее. Он рассказывал о своей жене. О далекой, теплой стране под названием Нигерия. О том, как стал коком на этом судне, чтобы заработать денег. Он называл меня «маленький брат». Говорил, что если я жив, значит, и у него есть шанс.
Его пассивность, о которой потом будут говорить спасшие его, была не бездействием отчаяния. Это была стратегия. Он понимал, как и я, что любое неверное движение в этом хрупком воздушном мешке может погубить его. Вместо того чтобы тратить силы на попытки выбраться, он копил их. Копил для молитвы. Для веры.
Однажды он попытался пойти наверх, в другие отсеки. Нырнул в ледяную воду и пропал из виду минут на несколько. Я ждал, чувствуя странную пустоту. Когда он вернулся, его лицо было искажено ужасом. Он отчаянно кашлял, выплевывая воду.
— Мертвые… — хрипел он, вцепившись в край ящика. — Все… все мертвые.
Это открытие окончательно заперло его в нашем общем заточении. Теперь мы были не просто пленниками. Мы были единственными живыми душами во всем этом стальном кладбище.
Вторые сутки стали проверкой на прочность. Воздух в кармане становился спертым, тяжелым. Человек начал задыхаться. Его речь замедлилась, в глазах появилась апатия, предвестница конца. Он уже не молился вслух, а только шептал, прижавшись лбом к холодной металлической стене.
Именно тогда я совершил нечто, чего никогда не делал. Я подполз к самому краю его ящика и постучал клешней по металлу. Тихо, но настойчиво. Он поднял голову. Его взгляд был мутным.
— Ты… ты еще здесь, маленький брат? — он слабо улыбнулся. — Ты останешься со мной до конца?
Этот момент был переломным. Его пассивная вера нашла себе объект вне его самого. Во мне. Я стал символом жизни, которую он должен был защитить. Он снова начал молиться, но теперь уже громко, с какой-то новой, отчаянной силой. Он говорил, что не может умереть, потому что должен спасти «маленького брата-краба». Это было безумием, но именно это безумие спасло ему рассудок.
Мы впали в странный симбиоз. Его присутствие согревало воду вокруг, давая мне понять, что я не один. Мое присутствие, мои редкие, осторожные передвижения по стенам каюты давали ему знак: жизнь продолжается.
Наступили третьи сутки. Надежда почти иссякла. Фонарь погас окончательно. Цилиндры с водой закончились. Харрисон лежал без движения, лишь изредка вздрагивая. Я думал, это конец. Я приготовился к тому, что скоро наше убежище станет и моей могилой. Запах смерти стал невыносимым.
И вдруг… звук.
Сначала это был едва уловимый вибрационный гул, проходящий через корпус судна. Я почувствовал его всеми ногами раньше, чем услышал. Харрисон не двигался. Потом гул стал ближе. Это был не звук мотора. Это был ритмичный, размеренный стук. Металл о металл.
Сердце мое, маленькое и частое, забилось с бешеной силой. Я снова застучал клешней по ящику. Изо всех сил.
Харрисон медленно приподнялся. Его глаза в темноте блеснули.
Стук стал громче. Он приближался. Потом послышались скрежет и глухие удары где-то в коридоре. Кто-то пытался открыть заклинившую дверь.
И тогда Харрисон нашел в себе силы. Он закричал. Это был нечеловеческий, хриплый вопль, в котором смешались все три дня ужаса, отчаяния и надежды.
— Я здесь! Живой! Помогите!
Ответа не последовало. Только стук стал яростнее. Вода в каюте забурлила от ударов по двери. И вдруг – скрежет, и луч света, настоящего, яркого, чужого, ворвался в нашу темницу.
В проеме, окутанные серебристыми пузырями, появились две фигуры. Не люди – казалось, что это какие-то гигантские, неуклюжие существа в блестящих панцирях, с большими стеклянными глазами. Они замерли в шоке, увидев Харрисона. Один из них резко отплыл назад, словно увидел призрак.
Харрисон что-то кричал им, плача и смеясь одновременно. Спасатели – водолазы, как я потом понял – действовали быстро и профессионально. Они надели на него какой-то шлем, подключили аппарат, и он начал дышать воздухом из баллонов. Потом они стали вытаскивать его из каюты.
В последний момент, когда его уже почти вывели в коридор, Харрисон вырвался и, повернувшись, протянул руку в мою сторону. Он что-то кричал водолазам, указывая на меня. Один из них, тот, что поменьше, покачал головой, но Харрисон настаивал. Его голос стал властным, тем голосом, которым, наверное, командовал на своей кухне.
Водолаз пожал плечами, подплыл к ящику, на котором я сидел, застывший от страха и изумления, и аккуратно, в толстой перчатке, поднял меня. Он сунул меня в какой-то мешочек на своем поясе.
Так началось наше восхождение.
Подъем на поверхность был самым страшным путешествием в моей жизни. Давление падало, мир кружился. Я был слеп и оглушен. Потом – яркий, режущий свет. Воздух. Настоящий, непривычный, обжигающий воздух. Крики, суета.
Я лежал в своем мешочке, прижатый к твердому панцирю водолаза, и слышал, как Харрисона подхватили десятки рук, как он слабым голосом повторял: «Краб… не забудьте краба…»
Очнулся я в прохладной, просторной емкости с чистой водой. Это был не океан. Вода была пресной, без привычного соленого привкуса. Но она была живой. Снаружи доносились голоса, смех, а потом я услышал его – знакомый, низкий голос.
Харрисон стоял, опираясь на костыль, закутанный в одеяло. Он смотрел на меня и улыбался. Настоящей, широкой, счастливой улыбкой.
— Вот он, маленький брат, — сказал он кому-то. — Он спас мне жизнь. Напоминал, что нельзя сдаваться.
Меня не отпустили обратно в океан. Харрисон Окене, единственный выживший с «Джексона-4», взял меня с собой. Сначала на борт спасательного судна, потом в ту самую далекую, теплую страну – Нигерию.
Теперь я живу не в ржавом остове баржи, а в большом, чистом аквариуме с прозрачными стенками. У меня есть кораллы, чтобы прятаться, и вкусные моллюски на обед. Харрисон, полностью оправившись, стал местным героем. Он построил небольшой ресторанчик на берегу океана и назвал его «Себастьян».
Каждый вечер он подходит к моему аквариуму, садится рядом и рассказывает мне истории. О море, о людях, о Боге. Иногда он замолкает, и мы просто молча смотрим друг на друга. Мы оба знаем то, что не знает больше никто: о цене трех дней во чреве кита. О том, что спасение приходит не к сильнейшим, а к тем, кто умеет ждать, верить и находить брата в самом неожиданном месте на краю гибели.
Один Посейдон расскажет, сколько таких смертников закончили свои дни в темноте и жути. Но мой человек выжил. И я, краб Себастьян, был тому свидетелем. И в этом – мой хеппи-энд.