В домике на краю села жила женщина по имени Марина. Она славилась тем, что могла убаюкать любого ребёнка — её голос звучал мягко, как шелест листвы, и казалось, что самые тяжёлые страхи тают под его теплом. Но однажды, поздней осенью, в её дом постучалась незнакомка, и с тех пор ночь больше никогда не была прежней.
Незнакомка пришла в лунную ночь, когда туман стлался по дороге тяжёлыми одеялами, а фонари давали тусклый, болезненный свет. Она была худощава, в длинном плаще цвета подмывшегося железа, и в её взгляде было что-то старое и холодное, как вода в колодце. Она попросила ночлег и чашку чаю, и Марина, понимая ничтожность людской доброты, впустила её в дом.
Незнакомка не говорила много. Она лишь улыбалась, и эта улыбка не приносила тепла: зубы её казались слишком белыми на фоне землистого лица. Когда часы пробили полночь, незнакомка поднялась и попросила Марину спеть сказку — ту самую, которую она пела всем детям в деревне. Марина начала петь, и её голос быстро наполнил комнату, будто кто-то включил крошечный фонарь в груди у каждого предмета. Слова текли плавно, мелодия оплетала воздух. Незнакомка слушала, и глаза её становились всё прозрачнее, как стекло, через которое видно глубину колодца.
Когда песня кончилась, незнакомка тихо произнесла: «Спасибо». Её руки, холодные как тень, сжали стакан, и в комнате на миг погас свет. Марина ощутила, как что-то налетело на её шею, словно крылья ночной птицы. Резкий, ледяной страх прошел по спине, но когда она заглянула на порог, незнакомки уже не было.
Утром всё казалось обычным: чайник свистел, курицы клевали зерно, на кухонном столе лежали крошки. Но Марина заметила, что в зеркале — в старом зеркале с трещинкой в углу — отражение её рук как будто запаздывало: когда она поднимала левую, зеркало демонстрировало правую, чуть позже и не сразу. В зеркале появились тени, которые не соответствовали предметам в комнате. Они шевелились по собственной воле, будто проживая чужие жизни. Марина попыталась оторвать взгляд, но тени шептали тихо, как мотыльки за стеклом: шёпот был замешан на чужих именах и забытых обещаниях.
С тех пор каждую ночь Марина слышала, как кто-то ходит по коридору, садится на краешек кровати и тихо просит: «Спой мне ещё». Иногда она слышала детский плач, который не имел источника; иногда — тихий хихиканье, словно нож, проведённый по шершавой древесине. Её собственный дом начал казаться ей чужим: половицы вздыхали по ночам, и шкаф на кухне открывался на звук шагов, хотя ключ был заперт.
Однажды к Марине пришла девочка из деревни — Лия, трясущаяся от холода и слёз. Она рассказала, что соседские дети пропадают по ночам: кто-то слышит их шаги у опушки леса, и наутро в поле остаётся только след маленькой ножки, ведущий в никуда. Родители говорят, что это игра, но Лия знала другое. «Они слышат песню, — шептала она. — Сначала тихо, потом громче, пока не чувствуют, что нужно пойти. Их тянет туда, где болото, к старому корню, и они уходят. Мама плачет, а потом забывает, что плакала». Её глаза блестели от ужаса и сна — как будто она видела вещи в полуоткрытом состоянии.
Марина поняла, что однажды она вслух произнесла ту самую мелодию в присутствии незнакомки, и теперь что-то перемещалось с её голоса в мир. Она попыталась больше не петь, но в груди как будто поселился небольшой камень, который просил: «Спой, просто ещё разок». Иногда, при слабом свете, она ловила себя на том, что её губы сами складывают слова, и от этого в доме становилось холоднее.
Ночь за ночью дом наполнялся вещами, которые не имели объяснения: куклы ложились на подоконник и поворачивали головы в такт шёпоту, старые фотографии на стене меняли лица, в чашах застывала чернильная рябь, словно кто-то рисовал на поверхности. Марина стала замечать, что если она закрывает глаза, то видит один и тот же образ: длинная дорога в туман, а в конце — кто-то, кто машет рукой, будто зовёт пройти дальше. Взгляд этого кто-то был знаком, и в нём мелькала улыбка незнакомки.