Ночь не принесла сна. Алина лежала, вслушиваясь в слишком громкую тишину особняка — такую, где любое щёлканье батареи кажется выстрелом, а шаги по ковру — чужими. Лепесток розы, спрятанный в тумбочке, будто отдавал холодом сквозь дерево. На рассвете она всё же задремала, но проснулась от того, что занавеска шевельнулась: сквозняк из приоткрытой форточки, не больше. И всё равно сердце затрепетало — словно дом проверял её на прочность.
Она умывалась медленно, подольше держала ладони под холодной водой, пока из зеркала не посмотрела обратно знакомая уже ухоженная женщина — шёлковая рубашка, светлый жакет, мягкие локоны. Внутри всё ещё жила девочка из хостела, но теперь поверх неё был новый слой — не броня, но хотя бы плотная ткань, которая не рвётся от первого неловкого движения.
Во дворе пахло сыростью и мокрой землёй — сад пережил ночной туман и светился каплями на листве. Иван Матвеевич уже был в теплице: створки распахнуты, на столе — секатор, бечёвка, меловая дощечка с пометками посадок. Он работал без суеты, точно и тихо, как хирурги в кино, — и резал розы так, будто уговаривал их отдать лишнее.
— Доброе утро, Иван Матвеевич, — сказала Алина. Голос прозвучал глубже, чем она ожидала: в нём было меньше растерянности, больше намерения.
Садовник поднял глаза, кивнул. Лицо обветренное, морщины не злые — рабочие.
— Алина Андреевна. С росой сегодня повезло. Розы воду любят.
Она подошла ближе. Пришлось почти физически пересилить вежливость — не юлить, не заходить издалека.
— Какие вы вчера подрезали? — спросила она прямо. — Красные? Тёмные, как… вино?
Он слабо усмехнулся уголком губ.
— Я здесь много чего подрезаю. И не только розы.
— Вы вчера заходили в дом? — Алина держала его взгляд и почувствовала, что пальцы сами собой сжались в кулак внутри кармана. — В мои комнаты — кто-то был.
Иван Матвеевич не удивился. Вытер лезвие секатора об холщовую тряпку, будто освобождая слова.
— В этот дом ходят многие. И не все оставляют следы грязными сапогами, — сказал он наконец. — Но раз вы спрашиваете про розы… Тёмно-красные — «Блэк Баккара». Я их вчера брал в срез — сюда, — он указал на металлическую корзину, — и на стол в зимний сад. В ваши покои не заносил.
— А кто мог? — тихо.
— Тот, у кого есть ключи от дверей и от сердец, — ответил он чуть насмешливо, но без злости. — Здесь, Алина Андреевна, у каждого свои корни. Смотрите, кто вас поливает, а кто только срезает.
Она молчала секунду, потом кивнула — как кивнут после хорошей, хоть и туманной подсказки в детективе. Садовник, пожалуй, не враг. Но и не друг, который побежит с открытым забралом. Тихий союзник — это, может быть, даже полезнее.
— Если… — она поискала слова, — если вы увидите кого-то возле моих дверей без надобности, скажете мне?
— Скажу, — просто ответил он. — И ещё скажу: не бойтесь идти в корень. У роз шипы не для нападения, а для защиты. Люди здесь — наоборот.
Когда она шла обратно к дому, утренний холод бодрил, мысли выстраивались в цепочку: лепесток — сад — ключи. «Ключи» означают доступ. Доступ — это персонал. Значит, проверить горничных — деликатно, без скандала, без обвинений. Посмотреть, кто как двигается в её пространствах, кто взглядом цепляется за лишнее.
Катю она позвала первой. Светловолосая, с чуть распахнутыми глазами, вошла несмело, зачем-то поправив чистый передник.
— Катюша, — попросила Алина, — поможете, пожалуйста, бельё разобрать? Я ещё не разобралась, где у меня что.
Катя оживилась, словно рада делу: робость у неё быстро сменялась усердием. Она аккуратно развесила блузки, пальцами разглаживая швы, пересчитала наволочки, свернула пледы. Взгляд её ни разу не метнулся туда, куда не просили — ни к тумбочке, ни к столу. Если и волновалась, то не от вины, а от желания всё сделать «как надо».
— Хорошо у вас, — выдохнула она под конец, и быстро добавила, будто испугавшись лишней откровенности: — В смысле, красиво. Если нужна будет помощь с гардеробом — я могу спрашивать у Веры Николаевны, как было принято.
«Как было принято» — небольшой удар в солнечное сплетение, но Алина только улыбнулась:
— Спасибо, Катя. Я скажу.
Лизу она пригласила позже — как будто случайно, проходя по коридору. Брюнетка, выше ростом, вошла с лёгкой ухмылкой — не дерзкой, а такой, что в ней слышится «я всё вижу».
— Лиза, будьте добры, проверьте, пожалуйста, шкаф — нижняя полка барахлит. И лампу у туалетного столика — что-то контакт шевелится.
Лиза наклонилась к шкафу, ловко поправила планку. Потом подошла к лампе, щёлкнула раз, другой. Взгляд её скользил — увереннее, чем у Кати. Он зацепился на столе, на папке с бумагами, задержался буквально на полвздоха. Лиза не открыла ничего, не тронула — но в глазах вспыхнул эхом интерес. Тот самый, который люди в себе не замечают: «запомню на всякий случай».
— Теперь горит ровно, — сказала она. — А папку… — кивнула на стол, — лучше не оставляйте на виду. Пыль садится быстро.
Лишняя фраза, лишний намёк. Сказано «о пыли», услышано «о папке». Алина отметила это не карандашом — кожей.
— Благодарю, Лиза, — мягко. — И да, вы правы — на столе пусть будет пусто.
Когда дверь за Лизой закрылась, Алина медленно выдохнула. Кости рассудка встали по местам: Лиза — не враг, но и не друг. Прагматичная. Информация для неё — валюта. Катя — простая, добрая, её «валюта» — одобрение. И то, и другое — человечески понятное. Опасность начинается там, где валюта меняется на приказы.
Перед тем как идти в библиотеку — к досье «Север» — Алина вернулась к тумбочке. Вынула лепесток. Он потемнел по краю, но не усох — плотный, как кожа. Она положила его в книгу о рыцарях, между страницами, где герой впервые принимает удар на щит. Символично и немного детски — но «якоря» тем и важны, что не обязаны быть рациональными.
В библиотеке пахло полированной древесиной и старой бумагой. Утренний свет полосами лежал на столе. Алина разложила найденные вчера листы: почерк деда — резкий, скошенный, будто написанный на бегу. Привычка библиотекаря выручала: она начала систематизировать, как учила когда-то научного сотрудника, — даты, объекты, имена, повторяющиеся слова. «Северный», «оффшоры», «проверка», «Сокол», «Крот», «Л.».
Она открыла ноутбук. Поисковая строка впитала первые запросы: «МосКвоСтрой Северный объект», «скандал стройка север дольщики», «двойная бухгалтерия строительная компания расследование». Появились старые выцветшие новости: задержка сдачи «Северного квартала» на год, жалобы дольщиков, короткая заметка о гибели рабочего на площадке — «несчастный случай». Ещё — намёк в колонке обозревателя: «все всё понимают, но контракты не рвутся, потому что слишком много нитей тянется к высокому кабинету».
Нитей — много. Концов — мало. Она вернулась к листам. «Сокол давит через людей в министерстве. Слишком много знает». «Следить за Л.». Л… Лиза? Слишком просто. Л — может быть «Ланской», «Левин», «Л…» фамилия из совета? Надо будет попросить у Петра список акционеров и топ-менеджеров за тот период.
И ещё один шип мысли: «Сокол». Случайность ли, что у Яны — фамилия Соловьёва, а у её сына — Тимофей Соловьёв, а «Сокол» — чужая птица? Или «Сокол» — не прозвище человека, а название структуры, холдинга, фонда? А может, это кличка в разговорах — как иногда пишут в записках, чтобы не привязывать к фамилии.
Она записала себе: «Сокол — проверить по юрлицам, медиа, прозвища в отрасли». И вторую строку: «Крот — внутренний источник совета. Список членов совета 3 года назад».
Внезапно где-то внизу лёгкий стук — как закрыли дверь. Особняк обмяк, словно присел на корточки. Алина прислушалась: в коридоре прошуршали шаги. Слух выхватил две интонации — мягкую (Катя) и более пружинистую (Лиза). Она невольно улыбнулась: дом — это действительно организм, и в каждом его движении можно узнать людей.
На чай её позвала сама Вера Николаевна — сухим стуком в дверной косяк.
— Алина Андреевна, к одиннадцати кофе подам в библиотеку. Свежие круассаны. Как было принято.
— Благодарю, — ответила Алина. И, когда управляющая уже разворачивалась, добавила, не глядя: — Кстати, Вера Николаевна… Не оставляйте, пожалуйста, двери моих покоев открытыми, даже на минуту. Я люблю порядок.
Пауза была еле заметной.
— Разумеется, — сказала Вера Николаевна и ушла.
Кофе оказался крепким, обжигающим — ровно таким, какой нужен для холодного рассудка. Алина смотрела на стол, на аккуратно расставленные папки, и чувствовала в себе не страх, а аккуратную, точную злость — инструментальную. Её не трясло. Ей хотелось идти вглубь.
Проверка горничных дала первую расстановку. Разговор с садовником — контур карты. Досье — центр лабиринта. Следующим шагом должен стать Пётр Сергеевич. Но теперь не как учитель и не как мальчик с папками — как партнёр по расследованию. Партнёры не закрывают глаза на «случайности» в спальне. Партнёры спрашивают, кому выгодно.
Она взглянула на часы. До полудня — полтора часа. Достаточно, чтобы дописать вопросы к Новикову: список совета на год «Севера», куратор объекта, кто вёл бухгалтерию, кто подписывал дополнительные соглашения, какие подрядчики всплывали на других стройках. А ещё — откуда в доме фотография, которая попала в прессе в статью «Наследница из ниоткуда», если статья выйдет (она заранее слышала внутри себя шёпот будущего заголовка). Значит, надо научиться жить на опережение — как в шахматах, где Пётр, похоже, силён.
Она аккуратно вынула из книги лепесток, положила на белый лист и накрыла прозрачной плёнкой из папки — как вещественное доказательство. Подписала карандашом: «00:32, спальня. Теплица — «Блэк Баккара». Доступ — персонал».
В этот момент Алина поймала себя на неожиданной мысли: впервые за долгое время ей было… интересно. Страшно — да. Больно — да. Но интересно, горячо. Она перестала быть «объектом» и начала действовать как «субъект». Для детектива это и есть момент, когда читатель больше не переживает за куклу — он переживает за игрока.
Она закрыла ноутбук, собрала бумаги в кожаную папку, проверила, не оставила ли ничего на столе. Привычка — порядок перед выходом. На пороге библиотеке задержалась: дом дышал. Где-то далеко тикали старые часы. За окнами мягко шумел сад. И ей показалось, что этот звук похож на аплодисменты — тихие, невидимые, как признание: «да, двигаешься правильно».
Пора к Новикову. И пора перестать быть ученицей. Вопросы уже готовы. И ответы — тоже где-то рядом, в тех местах, где давно не смотрели при дневном свете.
Алина ехала в центр Москвы с папкой на коленях, пальцами нервно перебирая края бумаг. В метро отражение в стекле казалось чужим: дорогой костюм, аккуратная укладка, лёгкий макияж. Но внутри — всё та же девочка из библиотеки, которой страшно ступить на новую ступень.
«Я должна ему это показать. Я не имею права хранить молчание».
Кабинет Петра Сергеевича Новикова встретил её так же, как в первый раз — запах дорогого кофе и сандалового дерева, мягкий свет ламп, картины на стенах. Сам он сидел за столом, в идеально сидящем тёмно-сером костюме, с тонкими серебристыми запонками.
Когда он поднял глаза, Алина почувствовала, как у неё внутри что-то дрогнуло. Его взгляд был внимательный, почти пристальный, и от него невозможно было укрыться.
— Алина Андреевна, — он поднялся, обошёл стол, пододвинул ей кресло. — Вы выглядите иначе. Всё больше напоминаете хозяйку особняка.
Она смутилась.
— Я… просто пришла по делу.
Она положила на стол папку. Пётр сел рядом, так близко, что Алина ощутила тонкий аромат его парфюма — древесный, с горчинкой цитруса.
— Что это? — спросил он, открывая папку.
— Я нашла… записи деда. В кабинете, в дальнем крыле. Там говорится о каком-то «Северном объекте».
Пётр начал листать бумаги, внимательно изучая строчки. Его лицо оставалось спокойным, но Алина заметила, как он слегка нахмурил брови.
— Хм… — он провёл пальцем по одной из заметок. — «Крот внутри». Вы понимаете, что это значит?
— Предатель? — тихо сказала она.
Он посмотрел на неё, и в его глазах блеснуло что-то вроде одобрения.
— Именно. Ваш дед подозревал, что кто-то из ближайших партнёров сливал информацию конкурентам. Это серьёзно. И… опасно.
Его рука скользнула по странице, он наклонился ближе, показывая пометки. Их плечи почти соприкоснулись. Алина уловила тепло его тела и почувствовала, как сердце забилось быстрее.
— Видите? — его голос прозвучал у самого уха. — Здесь он пишет «Сокол клюёт глубже». Это явный намёк на Соколовых.
Алина сглотнула, стараясь сосредоточиться на бумагах, но не могла оторваться от его профиля — чёткая линия скулы, лёгкая щетина, блеск зелёных глаз.
Он заметил её взгляд, задержался на секунду, и уголки его губ дрогнули в еле уловимой улыбке.
— Вы сделали правильный шаг, что принесли это мне. — Его голос стал мягче. — Но, Алина Андреевна, поймите: теперь вы в игре. И выйти из неё нельзя.
Алина глубоко вдохнула.
— Я не хочу выходить. Я хочу понять правду.
На мгновение в его взгляде мелькнула искра — смесь уважения и чего-то более личного.
Пётр закрыл папку и положил ладонь поверх неё.
— Хорошо. Тогда мы будем работать вместе. Но будьте готовы: правда редко бывает красивой.
Её рука почти коснулась его — так близко, что между ними оставалось только дыхание.
И в этот момент Алина впервые почувствовала: это не только союз адвоката и наследницы. Это начало чего-то, что она ещё боялась назвать.
Пётр задержал взгляд дольше, чем следовало. Алина почувствовала, как щеки вспыхнули жаром, и поспешила опустить глаза на бумаги.
— Простите, если я выгляжу… неуверенной, — пробормотала она. — Всё это слишком новое для меня.
Пётр чуть наклонил голову.
— Алина Андреевна, — его голос был низким, спокойным, но в нём чувствовалась сила, — вы недооцениваете себя. Ваш дед выбрал вас не случайно. У вас есть… — он сделал паузу, — ясность. Вы видите то, что другие пропускают.
Она удивлённо посмотрела на него.
— Но я же… библиотекарь. Всю жизнь сидела за книгами.
Он чуть улыбнулся, глаза блеснули мягким светом.
— А знаете, чем библиотекарь отличается от бизнесмена? — он наклонился ближе, его дыхание коснулось её виска. — Вниманием к деталям. Это куда ценнее, чем вы думаете.
Алина едва не забыла, о чём они говорили. Запах его парфюма обволакивал, его рука, лежащая рядом, казалась источником тепла. Ей захотелось протянуть пальцы, дотронуться — и она тут же испугалась этой мысли.
Чтобы скрыть смущение, она спросила:
— А вы… всегда так уверены?
Он усмехнулся, убрав ладонь с папки и откинувшись в кресле.
— Нет. Просто я научился не показывать сомнений. Это тоже часть игры.
Он снова посмотрел на неё — долго, изучающе.
— Но вы… — он замолчал, будто обдумывая слова, — вы красивее, когда не прячете свои эмоции.
Алина резко отвела взгляд, будто его слова обожгли. Сердце стучало так громко, что казалось, он слышит его.
— Простите, — Пётр вернулся к деловому тону, но в уголках его губ всё ещё играла тень улыбки. — Вернёмся к делу.
И всё же эта секунда — то, как он сказал «вы красивее» — осталась с ней сильнее любых документов.
Вечер после очередного напряжённого дня, наполненного уроками с Петром и попытками разобраться в досье «Север», Алина решила принять ванну. Новая, роскошная жизнь в особняке всё ещё казалась ей сном, и такие простые вещи, как глубокая мраморная ванна, наполненная ароматной пеной, были для неё островками спокойствия.
Она сняла свой дорогой, идеально сидящий костюм — символ её преображения — и аккуратно повесила его на вешалку у зеркала в гардеробной. Шёлковая блузка нежно поблёскивала в мягком свете. На мгновение она поймала своё отражение — уставшее, но уже не такое потерянное. Она улыбнулась себе обнадёживающе и направилась в ванную.
Она не видела, как через несколько минут дверь в её спальшу тихо приоткрылась.
Вера Николаевна вошла бесшумно, как тень. Её лицо было каменной маской, лишь в глазах горел холодный, удовлетворённый огонёк. Она двигалась с убийственной целеустремлённостью человека, который знает каждую щель в этом доме.
Её взгляд упал на костюм. Идеальный, безупречный, купленный Петром Сергеевичем. Символ того, что эта девчонка пытается стать своей.
Из складок её строгого платья появилась небольшая баночка. Не с чернилами — это было бы слишком грубо. В ней была маслянистая, почти прозрачная жидкость — мощное средство для полировки тёмной мебели, с резким, химическим запахом. Его почти невозможно отстирать с тонких тканей.
С быстрыми, точными движениями Вера Николаевна брызнула средством на светлую шерсть жакета и на нежный шёлк блузки. Масляные пятна расплылись безобразными тёмными кругами, мгновенно впитываясь в ткань, безвозвратно уничтожая её.
Она не спеша закрыла баночку, вытерла руки о платок, ещё раз холодным взглядом окинула результат своей работы и так же бесшумно вышла из комнаты.
Из ванной доносился лёгкий шум воды и запах лаванды.
Алина вышла из ванной, закутанная в мягкий махровый халат, с ощущением лёгкой расслабленности. Завтра новое совещание, и она уже решила, наденет этот костюм — он придавал ей уверенности.
Она подошла к гардеробной и замерла.
Сначала мозг отказывался верить в увиденное. Казалось, на вешалке висит не её одежда, а чьё-то грязное, испачканное тряпьё. Она медленно, будто во сне, протянула руку и потрогала жакет. Ткань на ощупь была жирной, липкой. Резкий химический запах ударил в нос.
У неё перехватило дыхание. Это не случайность. Это нельзя было сделать по неосторожности. Это было сделано намеренно. Целенаправленно. Злобно.
По щекам покатились горячие слёзы — не столько от стоимости вещи, сколько от того, что она значила. Кто-то в этом доме взял и уничтожил её уверенность, её попытку казаться своей, её хрупкий щит. Это было послание, понятное без слов: *«Ты здесь никто. Твои вещи — это тряпки. Мы можем дотянуться до тебя где угодно»*.
Она схватила испорченный костюм, сжала его в кулаках, чувствуя, как жирное пятно проступает на её ладони. Гнев, горький и беспомощный, подкатил к горлу. Она хотела кричать, рвать эту ткань, бросить её кому-то в лицо.
Но кто?
Она выбежала из спальни в коридор. Он был пуст и безмолвен. Только где-то вдалеке слышались тихие шаги прислуги. Все лица казались ей вдруг масками, за которыми скрывается тихая ненависть.
— Вера Николаевна! — позвала она, и голос её дрогнул от ярости.
Через несколько минут управляющая появилась. Безупречная, холодная, с лёгким вопросительным подъёмом бровей.
— Да, Алина Андреевна? Что случилось?
Алина молча протянула ей испорченный костюм. Вера Николаевна взяла его кончиками пальцев, с лёгким выражением брезгливости на лице.
— О, боже мой! Какая досадная оплошность! — воскликнула она с идеально поддельным сожалением. — Должно быть, горничная неаккуратно пользовалась полиролью рядом с вашей одеждой. Я немедленно её накажу. Не извольте волноваться, мы списываем это на счёт дома.
— Это была не горничная, — прошипела Алина, глядя ей прямо в глаза. — Это сделали специально.
Вера Николаевна встретила её взгляд ледяной твердыней. В её глазах не было ни страха, ни волнения. Лишь лёгкое презрение.
— Алина Андреевна, вы, должно быть, очень устали. Вам пора отдохнуть. Столько стресса… вам повсюду мерещатся козни. — Она мягко, но неумолимо вынула костюм из рук Алины. — Я позабочусь об этом. И купим новый.
Она развернулась и ушла, оставив Алину одну в центре огромного, враждебного коридора, с ощущением, что её только что публично и очень изящно оплевали.
Она вернулась в спальню, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Взгляд упал на шкаф, где висели другие, ещё нетронутые платья. Но теперь они казались костюмами для маскарада, в котором она всегда будет лишней.
В кармане халата завибрировал телефон. Это был Пётр.
«Готовьтесь к завтрашнему совету. Всё будет хорошо. Я рядом».
Утро дня первого большого совета акционеров «МосКвоСтроя» началось для Алины с тревожного, но обнадёживающего чувства. Она провела ночь, повторяя аргументы, которые приготовил для неё Пётр. Она представляла, как уверенно войдёт в зал заседаний, как будет отвечать на вопросы, как докажет, что она не просто «девочка из хостела».
Горничная, та самая добрая Катя, принесла в её спальню завтрак на серебряном подносе. Рядом с кофе в изящной фарфоровой чашке лежал свежий номер влиятельной деловой газеты «Коммерсантъ».
— Доброе утро, Алина Андреевна, — улыбнулась Катя. — Вера Николаевна сказала, что вам будет полезно ознакомиться с прессой перед советом.
«Как мило с её стороны», — мелькнуло в голове у Алины, но она отогнала подозрения. Возможно, управляющая решила смягчиться.
Она отпила глоток горячего кофе, потянулась за газетой. И замерла.
Весь первый разворот занимала одна статья. Крупный, бьющий в глаза заголовок:
«НАСЛЕДНИЦА СОЛОВЬЁВСКОЙ ИМПЕРИИ: ХОСТЕЛ, ДОЛГИ И БЕЗОТВЕТСТВЕННОСТЬ»
Под заголовком — её фотография. Та самая, нелепая, сделанная папарацци на выходе из хостела несколько недель назад. Она была растерянная, в старом пальто, с красными от слёз глазами. Рядом — фото роскошного особняка Соловьёвых для жёсткого контраста.
Кофе застрял комком в горле. Руки задрожали. Она стала читать, и с каждым словом лёдок пробирал её всё глубже.
«...Алина Соловьёва, объявившаяся наследница покойного Николая Соловьёва, до последнего месяца работала скромным библиотекарем и проживала в одном из самых дешёвых хостелов Москвы, по соседству с маргинальными личностями...»
«...По нашим данным, за наследницей числятся значительные долги по микрокредитам, взятым ещё в студенческие годы...»
«...Эксперты сомневаются в её способности управлять гигантом строительного рынка, учитывая полное отсутствие у госпожи Соловьёвой не только опыта, но и, судя по всему, деловой хватки...»
«...Вопрос о том, не станет ли её назначение председателем совета директоров фатальной ошибкой для компании, остаётся открытым...»
Каждое слово было ударом хлыста. Статья была выстроена идеально: факты перемежались с ядовитыми намёками, откровенная ложь о долгах — с цитатами «экспертов», которые, как она сразу поняла, были куплены Яной.
Это был не просто удар ниже пояса. Это была публичная казнь. Её выставили на всеобщее обозрение нищей, безответственной и некомпетентной авантюристкой, случайно залетевшей в мир, к которому она не принадлежит.
Чашка с кофе выпала у неё из рук и разбилась о паркет, оставив тёмное, уродливое пятно. Но Алина не видела этого. Она смотрела на газету, и мир вокруг поплыл. Звон в ушах заглушал всё.
Вера Николаевна появилась в дверях как по сигналу. Она окинула взглядом разбитую чашку, бледное, как полотно, лицо Алины и газету в её дрожащих руках.
— Алина Андреевна, что случилось? — её голос звучал фальшиво-участливо. — О, эта статья... Да, я уже видела. Жёлтая пресса, не стоит обращать внимания. Хотя... — она сделала небольшую, убийственную паузу, — конечно, неприятно. Особенно перед советом. Некоторые акционеры очень трепетно относятся к репутации.
Алина не могла вымолвить ни слова. Она чувствовала себя голой, выставленной на позор. Всё, чего она так боялась, — насмешек, презрения, — теперь было напечатано на первой полосе крупнейшей деловой газеты.
В этот момент зазвонил телефон. ПЁТР.
Она с трудом нажала на кнопку ответа.
— Алина, вы видели? — его голос был жёстким и быстрым, без обычной тёплой нотки. — Не выходите из дома. Не говорите ни с кем. Это явная провокация Соколовых. Я еду к вам.
Он говорил правильные слова, но её они не достигли. Она была раздавлена. Вся её уверенность, всё мужество, которое она собирала по крупицам все эти недели, испарились, оставив после лишь горький вкус стыда и паники.
— Они все это увидят, — прошептала она в трубку, не в силах сдержать дрожь в голосе. — Все эти люди... они будут на меня смотреть и видеть... это.
— Алина, возьмите себя в руки, — голос Петра прозвучал резко, почти по-деловому. — Сейчас не время для эмоций. Это война, и это их первый выстрел. Мы должны быть хладнокровны.
Но она уже не слышала. Она опустила телефон и уставилась на своё отражение в огромном зеркале напротив. На ней был дорогой халат, она сидела в роскошной спальне, но в глазах у неё была всё та же девочка из хостела, которую только что публично опозорили.
Статья добила её. Идеально, изящно и безжалостно. Идти на совет в таком состоянии — означало признать полное поражение, ещё не начав бой.
Пётр мчался к ней, но он не мог отменить того, что уже случилось. Репутация была разрушена раньше, чем она успела её построить.
