Мне сложно назвать то, что со мной произошло, прямым насилием. Но вот пренебрежение и постоянное моральное давление — это я прочувствовала сполна.
Хорошо хоть, что у меня было плановое кесарево, направление на которое подписал хирург. Но в роддоме меня начали уговаривать от него отказаться! Пугали, что это вредно для ребенка. А то, что у меня при естественных родах могло отказать полтела, их почему-то не волновало. Улыбались и давили. Я стояла на своем. Мне так прямо и сказали: если бы направление было от гинеколога из жк, они бы на него плевали. Как же я была рада, что пошла платно к хирургу в поликлинику у работы! Она вела меня с 20 недель и на 36-й окончательно подтвердила: естественные роды мне запрещены.
Я еще заранее предупредила анестезиолога, что у меня странная реакция на обезболивающее — оно или не действует, или действует с дикой задержкой. Просила сразу рассмотреть вариант с общим наркозом. На меня просто не обратили внимания.
Саму операцию сделали по плану, но как раз в тот момент, когда мне уже сделали спинальную анестезию, привезли другую роженицу на срочное кесарево — у ребенка началась гипоксия. Свободных хирургов не было, поэтому мое отошло на второй план. Возможно, из-за того, что ребенок слишком долго был под воздействием лекарств, у него потом были серьезные проблемы с тонусом мышц. Мы с ним потом замучились с бесконечными массажами, парафином и физиотерапией. По-настоящему нормально ходить без боли он начал только к пяти годам.
Это, конечно, форс-мажор, я это понимаю.
Но дальше начался ад. Меня перевели в палату интенсивной терапии, вкололи обезболивающее и велели переворачиваться с боку на бок, чтобы не было спаек. А я не могу. Боль была такая, будто меня снова режут, но уже без анестезии. Дышать было больно! Мне в ответ: «Не может быть!» Через два часа вызвали анестезиолога. Он надавил мне на живот, а я просто взвыла — это было ощущение, будто в меня воткнули нож. Он вколол что-то наркотическое, как сам сказал. Но мне не помогло! Я все так же не могла пошевелиться. А меня... выгнали из палаты со словами: «Нечего тут разлеживаться и симулировать». Отправили в конец коридора подмыться, чтобы в палате кровать не заляпать. Вот там, в том самом конце коридора, я и отключилась от боли. Нашла меня другая роженица, которая и позвала медсестер.
Не знаю, то ли из-за долгой спинальной анестезии, то ли из-за того, что меня заставили идти слишком рано, но отходила я от этого кесарева больше месяца. Любое движение — и меня сразу покрывало липким холодным потом, в глазах темнело. Доползти до туалета или посидеть 15 минут, чтобы покормить сына, было настоящим подвигом. Мамина помощь в те дни была просто бесценной.
Я все это к чему? Да, меня не били. Но было постоянное обесценивание моих слов, моих ощущений, моего здоровья. «Ты врешь», «Не может быть», «Запрет хирурга — фигня». Это бесконечное моральное давление... Это очень тяжело. И очень обидно. Моему сыну уже десять лет, а я до сих пор вспоминаю те дни с содроганием.
Потом, когда у сына начались проблемы с тонусом, с речью (заговорил поздно), я постоянно винила себя. Вспоминала тех врачей, которые пугали меня последствиями кесарева, и думала: «А вдруг они были правы? Вдруг, если бы я родила сама, у него не было бы этих проблем?» Я просто съедала себя изнутри, считая себя ужасной матерью, которая подумала о своем здоровье, а не о ребенке.
Мне с трудом удавалось себя успокоить. Я заставляла себя вспомнить, что могло бы быть, откажи у меня ноги. Неизвестно, смогла бы я вообще восстановиться и нормально заботиться о ребенке. И что в этом случае он пострадал бы куда сильнее. Когда повторяешь это себе сто раз, умом понимаешь, что была права.
Но вот со всеми этими психологическими заморочками и страхами, которые мне подарили первые роды, я не могу расстаться до сих пор.