Дядя Коля был чудаком, и вся наша семья это знала. После выхода на пенсию его тихие странности расцвели пышным цветом. Главной его причудой был ритуал просмотра телевизора. Он не садился на диван, как нормальные люди. Он ставил прямо перед экраном старый кухонный стул с облезлой зелёной краской и садился на него, в упор глядя на мерцающую картинку. Говорил, что так «лучше видно каждую детальку».
Мы посмеивались над ним, списывая всё на возрастную эксцентричность. Его жена, тётя Люда, давно махнула на это рукой. «Лишь бы не пил», — вздыхала она.
Всё изменилось в одну ничем не примечательную пятницу.
Я заехал к ним отвезти банку солёных грибов от мамы. Тётя Люда открыла дверь с заплаканным лицом.
«С Колей что-то не то, — сразу же выпалила она. — Третий день как подменили. Телевизор не смотрит, на стул тот даже смотреть не может. Всё по углам шарахается и бормочет».
Я прошёл в гостиную. Дядя Коля сидел на самом краю дивана, съёжившись, и смотрел в пустую стену, где обычно висел телевизор. Сам телевизор был выключен. А тот самый зелёный стул стоял на своём законном месте — в центре комнаты, спиной к дивану.
Дядя Коля был страшен. Он постарел на десять лет, глаза бегали, полные животного ужаса, а пальцы бессознательно теребили край свитера.
«Коля, племянник пришёл», — тихо сказала тётя Люда.
Он медленно повернул ко мне голову. Взгляд его был стеклянным, невидящим.
«Оно… оно там сидит», — прохрипел он.
«Кто сидит, дядя?» — спросил я, присаживаясь рядом.
«Тот, кто смотрит», — его голос сорвался на шёпот. Он нервно облизнул губы и потянулся за стаканом воды с трясущимися руками. — «Я всегда чувствовал, что я не один в комнате. Чувствовал спиной. Когда я сидел на стуле, а сзади был диван… он всегда был пустой. Холодный. И я думал — ну, кажется, пусто. А оно оказалось — нет».
Историю свою он рассказывал с трудом, обрывочно, и из её обрывков сложилась леденящая душу картина.
Три ночи назад он смотрел очередную передачу про рыбалку. Сидя на своём стуле. В какой-то момент он потянулся за пультом, чтобы убавить громкость, и уронил его. Пульта не было видно, и он, ворча, развернулся, чтобы посмотреть, не закатился ли он под диван.
И увидел.
На диване, в том самом месте, где обычно сидела тётя Люда, когда вязала, сидело Нечто. Оно было сгорбленным, тёмным, будто вырезанным из сплошной черноты, поглощающей свет. Очертаниями оно vaguely напоминало человека, но слишком угловатого, слишком тенеподобного. Его лицо было без глаз, просто гладкая, матовая поверхность, обращённая к экрану телевизора.
Оно не двигалось. Оно просто сидело и смотрело. Смотрело поверх его головы на мерцающий экран.
Дядя Коля остолбенел. Он не закричал. Он не мог пошевелиться. Он просто сидел и смотрел на этого молчаливого зрителя на своём диване. Прошла минута, другая. Передача кончилась, начались рекламные ролики. Яркие, весёлые картинки сменяли друг друга, и их свет подсвечивал неподвижную фигуру. Она не моргала, не дышала. Она просто впитывала в себя этот поток бессмысленной информации.
И тогда до дяди Коли дошла самая чудовищная деталь. Это Нечто сидело здесь не первую ночь. Оно сидело здесь всегда. Каждый раз, когда он садился на свой стул. Каждый раз, когда он смотрел телевизор. Оно всегда было сзади. Всегда смотрело вместе с ним. И он… он всё это время сидел спиной к этому.
Его психика не выдержала этого открытия. Он издал какой-то хриплый, нечеловеческий звук и отшатнулся, опрокинув стул. На диване никого не было. Но ощущение присутствия, тяжёлого, липкого, заполняло всю комнату.
С тех пор он не мог зайти в гостиную. Он твердил, что «оно» теперь везде. Что оно смотрит на него из других углов. Что оно ждёт, когда он снова сядет перед экраном, чтобы занять своё место позади него.
Мы уговорили его лечь в клинику. Врачи разводили руками, говорили что-то про обострение латентного психоза и старческую паранойю. Через месяц его выписали с ворохом таблеток. Он стал тихим, апатичным, почти не реагировал на окружающих.
Они с тётей Людой продали квартиру и уехали в другой город. Перед отъездом они отдали мне часть мебели. Среди всего был и тот самый зелёный стул.
Я притащил его к себе на дачу, поставил в сарай и забыл. Как-то раз мы с друзьями решили посмотреть футбол на старом телевизоре в беседке. Стульев на всех не хватило. Я вспомнил про зелёный стул и принёс его.
Поставил прямо перед экраном. Сам сел на диван с бутербродом в руках. Матч был скучным, я уже начал клевать носом, как вдруг мой приятель, Витя, сидевший слева от меня, резко дернулся.
«Ты чего?» — спросил я.
«Спину холодом обдало, — пожаловался он, поёживаясь. — Будто из окна сквозняком потянуло».
Я посмотрел на окно — оно было закрыто. И потом мой взгляд упал на зелёный стул. Он стоял пустой. Но на его сиденье лежал мой шарф. И мне показалось, нет, я был почти уверен, что складки на том шарфе изменились. Словно кто-то только что на этом стуле сидел… и встал.
Я медленно, костяной ложкой скребя по тарелке, стал поворачивать голову назад. За наш диван.
Там никого не было. Только старая тумбочка и тени от dancing пламени в камине.
Но я больше не мог сидеть спиной к пустоте. Я встал и пересел на корточки лицом к комнате.
И теперь, когда я смотрю телевизор, я всегда сажусь так, чтобы видеть всё помещение. Чтобы видеть, кто ещё пришёл на сеанс.
А тот зелёный стул стоит у меня в гараже. И иногда, проходя мимо, мне кажется, что он развёрнут не к стене, как я его оставил. А ко мне. Будто на нём кто-то сидит и молча наблюдает за мной, провожая взглядом.