Московского Митрополита Филарета смутили пять слов: в них он увидел оскорбление святыни. Цензор отклонил жалобу, притом с виртуозной формулировкой.
«Опасные» слова митрополит увидел в этом отрывке из седьмой главы «Евгения Онегина». Попробуете сначала сами угадать, какая именно строчка вызвала его возмущение?
Прощай, свидетель падшей славы,
Петровский замок. Ну! не стой,
Пошел! Уже столпы заставы
Белеют; вот уж по Тверской
Возок несется чрез ухабы.
Мелькают мимо бутки, бабы,
Мальчишки, лавки, фонари,
Дворцы, сады, монастыри,
Бухарцы, сани, огороды,
Купцы, лачужки, мужики,
Бульвары, башни, казаки,
Аптеки, магазины моды,
Балконы, львы на воротах
И стаи галок на крестах.
Догадались?
Эту историю мы знаем из дневников историка литературы Александра Никитенко (1804–1877). Он также работал цензором и несколько раз его арестовывали на короткий срок за то, что пропустил в печать неподобающие вещи: например, повесть Ефебовского «Гувернантка», которая насмешливо изображала фельдъегерей. В дневнике Никитенко, знавший работу цензуры изнутри, рассказывает следующее:
...услышал я также забавный анекдот о том, как Филарет жаловался Бенкендорфу на один стих Пушкина в «Онегине», там, где он, описывая Москву, говорит: «и стая галок на крестах». Здесь Филарет нашел оскорбление святыни. Цензор, которого призвали к ответу по этому поводу, сказал, что «галки, сколько ему известно, действительно садятся на крестах московских церквей, но что, по его мнению, виноват здесь более всего московский полицмейстер, допускающий это, а не поэт и цензор». Бенкендорф отвечал учтиво Филарету, что это дело не стоит того, чтобы в него вмешивалась такая почтенная духовная особа.
Александру Никитенко и самому приходилось быть цензором для Пушкина. И он очень переживал, когда приходилось что-то удалять из гениального текста: они вделись в свете, поэт сердился на него.
Когда Пушкину разрешили издавать журнал «Современник», Никитенко даже отказался быть цензором на этом проекте. За дело взялся некто Гаевский, о котором Никитенко сделал такую запись: «Гаевский до того напуган гауптвахтой, на которой просидел восемь дней, что теперь сомневается, можно ли пропускать в печать известия вроде того, что такой-то король скончался».
Был Никитенко и на похоронах Пушкина. Рассказывая о них в дневнике, он отмечает и цензорские нюансы — власть пыталась сдерживать стихию скорби и любви, не волновать умы: «Греч получил строгий выговор от Бенкендорфа за слова, напечатанные в "Северной пчеле": "Россия обязана Пушкину благодарностью за 22-летние заслуги его на поприще словесности"». Цензора Никитенко это, если верить его словам, не испугало: «Церемония [похорон] кончилась в половине первого. Я поехал на лекцию. Но вместо очередной лекции я читал студентам о заслугах Пушкина. Будь что будет!»