Немцы старались извести с лица земли наш род — сына Ивана убили, брата Алексея живьем сожгли, племянника Степана тоже убили. Всё истинно человеческое рвется к тому, чтобы воскресить жизнь не только такой, какой она была до войны, но еще более красивой.
Статья, опубликованная в газете КРАСНАЯ ЗВЕЗДА 2 июля 1944 г., воскресенье:
От Москвы до фронта
Полупрозрачная июньская полночь мягко и тихо накрывала Москву, когда мы
ее покидали. Буря салюта застигла нас в центре города. Шофер Иван Юрченко,
старый фронтовик, изведавший все горести и радости войны, остановив машину в переулке, выскочил на тротуар. Высокий, в выгоревшем от жаркого украинского солнца обмундировании, подняв голову к небу, он любовался салютом. Толпы москвичей стояли на балконах, на тротуарах, у окон. Грохотал весенний гром пушек. Кремль, вознесенный салютным светом, как чудесный чертог под солнечными парусами, плыл между небом и землей. Боец Юрченко смотрел на зубчатые стены, на башни, на звезды, и глаза его сияли:
— Вовек не забуду! — сказал он. Да, народ никогда не забудет этих мгновений. Сейчас, в минуты салюта, особенно остро чувствуешь величие Кремля — средоточия нашей славы. Иные столицы государств лежат в развалинах,
а советская стоит нерушимо, еще более величественная и прекрасная, чем в
мирные дни. Многим славна и богата Москва, но сейчас она каждому люба
прежде всего салютными огнями, победным гулом пушек. Глядя на Москву,
на ее людей, на ее торжественный и спокойный ритм жизни, мы угадываем
облик великой и окончательной победы. Умолкли орудия, погасли молнии, но в
небе не угасает зарево. В темные облака впечатаны оранжевые контуры Кремля.
Садовое кольцо, Серпуховка. Город скрывается за черными лесами. До свидания, Москва, владычица помыслов и чувств народа, совесть и святыня мира. Где бы мы ни были, куда бы нас ни забросила судьба войны, всюду нам будет видеться заря твоих салютов, твой величественный профиль — Кремль.
Ночь расступается перед нами. Машина мчится по извилистой ленте дороги,
серебристо сверкающей в предрассветном мраке. Черные леса, смолянистые увалы холмов, синяя чаша неба. Шофер Юрченко, полузакрыв глаза, улыбается. Спускаемся на юг. Поседевшие от росы, в березовых кружевах, обрызганные светом поднимающейся зари, мелькают городки, поселки, деревушки. С восходом солнца въезжаем в древнюю, омоложенную Tyлу.
Тульские поля. Окопы, дзоты, блиндажи, частокол колючей проволоки, стальные рогатки — всё бережно и кропотливо опахано, засеяно. Изумрудные хлеба заливают землю от одной кромки горизонта до другой. На краю поля, с охапкой
выполотого бурьяна в смуглых руках, стоит высокая женщина в красном сарафане, загорелая, с бирюзовыми глазами. Крупные капли нота серебрятся на ее лбу. Ветерок треплет ясные кольца волос. Столько в женщине силы, так она
прекрасна среди трудов своих, так человечна, притягательна, что невозможно
пройти мимо нее. Иван Юрченко останавливает машину и, любуясь женщиной и морем хлебов, разлившимся вокруг нее, сердечно спрашивает:
— Сестричка, как величают тебя? Скажи, век буду помнить!
— Серафима, — тоже сердечно и простодушно засмеявшись, откликнулась женщина. Юрченко кивает на поля:
— Каким чудом, Серафимушка, такая благодать на земле распустилась? Неужто всё из бабьих рук!
Женщина, разрумянившись до бровей, со слезами благодарности и радости в
прекрасных, истосковавшихся по счастью глазах, отвечает:
— Бабьими рученьками, миленький, всё бабьими!
Юрченко долго оглядывается на ясноголовую, смуглую, с золотистыми сережками в ушах женщину, скрытую по пояс в изумрудном море хлебов, обдуваемую июньским ветром, накрытую синей дугой русского неповторимого неба.
— Вот такой памятник, как Серафима, нашим колхозницам надо поставить на
самом высоком месте земли. Эх, бабоньки, миленькие!..
Солнце льет свои щедрые лучи на крепкие, вдоволь напоенные и накормленные хлеба. Никогда еще за все годы войны не наливались поля так, как теперь... Деревня Вязовка. Развалины церкви белеют на взгорье. Новенькие избы, крытые еще не потемневшей дранницей, радуют глаз. Есть даже скворешни в воскрешённой деревне. Около дворов уже лежат поваленные, с ободранной корой, сырые дубы, ласточки уже свили себе гнезда под крышами. К этому куску земли, к южному склону придорожного оврага, заросшего дубняком, докатились бешеные полчища Гудериана. Отсюда начинается земля, оскверненная немцами. Мы идем по деревне, заходим в новенькие, пахнувшие весенним лесом, дворы, избы, угощаемся квасом, свежим редисом. Посреди деревни встречаемся с пепельно-бородым стариком, обладающим терпеливыми и тихими глазами, просветленными большой и долгой жизнью. Иван Федорович Коромыслов, семидесятипятилетний кряжистый человек, рыл колодец. Кремнистая земля звенела, как железо. На граненом лезвии лома вспыхивали искры, по старческому лбу струился пот. При каждом ударе лома откалывался только небольшой кусочек кремнистой земли, но старик терпеливо ударял снова и снова. Так может работать только человек с неугасимым огнем веры в душе, веры в то, что на далекой глубине, в темных недрах земли его ждет великое счастье.
— Для кого роешь колодец, Иван Федорович? - спросили мы.
— Для них вот, голопузых, — кивнул Коромыслов на ребятишек, выбирающих в земляных отвалах красивые камешки. — Деревню, видите, мы поставили новую а воды ключевой нету.
— Куда ж она подевалась? Что, и колодцы немец испакостил?
Старик вытер рукавом большой морщинистый лоб, ласково прищурился.
— Милок, не было у нас ключевой воды до войны, а теперь должна быть. Воскресшие мы люди, из немецкого рабства вырвались. Воскресший человек, милок, жадный на жизнь, ненасытный. Старая Вязовка строилась сто, а может
быть двести лет, а новую мы поставили за два года. Немец нас хотел под самый
корень срубить, а мы, видишь, какие живучие — так и поперли, так и поперли
кверху. После войны, чего доброго, мы в самое небо головою упремся.
Иван Федорович лукаво подмигнул, поплевал себе в ладони и принялся за работу. Искры вспыхнули на лезвии лома...
Драгоценный источник, как бы ты глубоко ни прятался в темных кремнистых
недрах земли, тебя всё равно достанет жадная, терпеливая рука Коромыслова и
подарит людям. Прохладной, ясной и сладкой, наверное, будет твоя ключевая
вода...
Мчимся по Орловщине. Поднятые из пепла деревни, новенькие телеграфные и
телефонные линии вдоль шоссе, свежие мосты, разливы хлебов, смолянисто-искрящиеся на солнце пашни, стальные нити железных дорог, кирпич, известь, песок, кровельное железо, тысячи и тысячи людей, пашущие землю, очищающие поля от сорняков, разбирающие развалины, воздвигающие новые дома. И, как вещая песнь, звучат в наших сердцах слова Ивана Федоровича Коромыслова: «Вишь, какие мы живучие!»
...На закате въезжаем в пределы знаменитого отныне и вовеки поля Курского.
Исторический Курский выступ, на котором в июле прошлого года немецкая армия была поставлена перед катастрофой. Овраги, заросшие вековым дубняком, живописные холмы, равнины. Зеленая, сочная равнина между Севском и Рыльском. Здесь в обороне немцев были пробиты широкие ворота в Северную Украину, и в них хлынули будущие Конотопские, Нежинские, Киевские дивизии. Грейдер разрезает деревушку Муриново пополам. Всходит солнце нового дня. Останавливаемся на краю деревни, около избы с дымящейся трубой, позавтракать, отдохнуть. Три девушки, три невесты, похожие друг на друга, три сестры — Таня, Саша, Лена — бросаются нам навстречу из вишневого садика. Смущенные, разочарованные до слез останавливаются они. Нас они приняли за тех, кто в прошлом году, спас их от насилия, от рабства, от голода, от смерти. Лейтенант Василий Виноградов, учитель из Ворошиловграда, Степан Круторогов, горьковский кузнец пулеметчик-гвардеец Василий Пантюхин, старшина-бронебойщик, сибирский охотник — вас помнят здесь,
вас любят здесь, как братьев!
Едем дальше и дальше. Украинская земля. Жаворонки, Хлебное, Рудаково и
еще сотни деревень. Останавливаемся в Рудакове. Заходим в крайний двор с вновь построенной избой. Гурьба черномазых ребятишек, мал-мала меньше, испуганно бросаются к матери — высокой, с тоской в глазах женщине. Вдова или солдатка? Кто же ей построил такую добротную избу, бревно к бревнышку, кто так ладно накрыл ее соломой, кто глубоко выжег на дверях большой пшеничный колос — на счастье, на плодородие? Знакомимся. Мария Хворостюк нам рассказала, кто ей построил хату.
Этого человека мы нашли по тому следу, какой он оставил на земле. В деревне Жаворонки вдова Евдокия Прохоренко, на чьих дверях тоже стоял выжженный знак братства, пшеничный колос, рассказала нам, что Севостьян Петрович Пшеница, задолго до войны работавший в Донбассе крепильщиком, старый пенсионер, после того, как поставил ей хату, ушел в соседнюю деревню Холодные Ключи. Степанида Ивановна Корольчук, многодетная вдова из деревни Холодные Ключи, рассказала нам, что Пшеница закончил ей постройку хаты только в прошлое воскресенье, а где он теперь, она не знает, так как он ушел, не сказав, куда. Мы нашли его в Малаховке, на пепелище вдовы Евдокии Карасюк. Он уже поставил деревянный каркас хаты и теперь вместе с ребятишками и хозяйкой заполнял пустотелые стены, глинобитной массой.
Вечером после работы мы лежали с Пшеницей на сеновале, говорили о жизни.
— Как я стал строителем? Очень просто. Немцы старались извести с лица земли наш род — сына Ивана убили, брата Алексея живьем сожгли, племянника
Степана тоже убили. Один я живой. Остался один. Езжу теперь по земле вот,
людям избы ставлю, жизнь поднимаю.
Заезжайте в любую деревню, в любой поселок, городок, всюду вы найдете человека, подобного Пшенице и Коромыслову. Всё истинно человеческое рвется к тому, чтобы воскресить жизнь не только такой, какой она была до войны, но еще более красивой.
Но зеленой и прохладной Черниговщине едем в воскресенье. Не все еще деревни воспрянули из пепла, но все люди живут воскресеньем. Девчата, обутые в сапожки на высоких каблуках, одетые в старинные украинские костюмы, машут нам красными и розовыми пионами. Воскресенье в их нарядах, сохранявшихся при немцах в земле, воскресенье в их улыбках, в их песнях. На закате переезжаем Десну, сумерками — Днепр. Многострадальная белорусская земля. В темном небе гудят самолеты. На западе беспрестанно вспыхивают молнии, сливаясь в непотухающую зарю. То заря победы. Розовый булыжник шоссе золотисто искрится в орудийном свете. Мы у первоисточника московских салютов. Шофер Юрченко улыбается:
— Смотрите, от Москвы до Березины одна дорога, салютным светом вымощена.
Да, от самой Москвы, от стен Кремля до фронта, который всё глубже отодвигается на запад, по всей советской земле, через города и деревни, через сердце каждого человека тянется эта ясная, великая дорога наших побед. Сегодня дорога эта упирается в зеленую толщу белорусских лесов и болот. Но мы видим при свете зари артиллерийского наступления, как она поднимается к Минску, идет на запад. Мы видим, как разящая молния советского оружия вонзается с этой дороги в серые глыбы Берлина... (А. Авдеенко)
Всем желающим принять участие в наших проектах: Карта СБ: 2202 2067 6457 1027
P.S. Для тех, кто не знает, что на все наши публикации введено ограничение видимости контента в поисковых системах.
Публикации не показываются в лентах, рекомендациях и результатах поиска. Горевать от этого не нужно, мы и не такое проходили. Нравится? - оставайтесь глухими, нет - комментируйте статью, делитесь. Просьба, естественно, к тем, кто прочитал эти строки.
Несмотря, на то, что проект "Родина на экране. Кадр решает всё!" не поддержан Фондом президентских грантов, мы продолжаем публикации проекта. Фрагменты статей и публикации из архивов газеты "Красная звезда" за 1944 год. С уважением к Вам, коллектив МинАкультуры.