В половину седьмого утра тропинка, шедшая от поселка к остановочной платформе «Семхоз», была почти пуста. Она начиналась на пригорке и извилистой лентой спускалась к перрону, который еще тонул в клочьях расходящегося тумана. Обычно в будний день на дорожке было многолюдно, но в это воскресное утро по ней спешили только две женщины с ребенком и мужчина в черном пиджаке и шляпе, показавшийся из-за поворота. Немолодой, с аккуратно подстриженной седоватой бородкой и с кожаным портфелем в руках, он ускорил шаг — вот-вот должна была прибыть электричка. Но дойти до нее мужчине было не суждено — на полпути из-за деревьев вышел неизвестный и хладнокровно нанес мужчине в черном удар топором. Человек упал, выпустив из рук портфель, шляпа, разрезанная словно опасной бритвой, откатилась в сторону. Все это заняло несколько секунд, и вскоре пространство вокруг места убийства потонуло в пронзительном гудке приближавшейся электрички.
Мужчину звали Александр Мень, а имя его убийцы вот уже 35 лет остается неизвестным. Первое заказное убийство современной России до сих пор не раскрыто и вряд ли когда-нибудь его распутают — нет улик, слишком мало данных. А вот подозреваемых, наоборот, пруд пруди.
Проповедник, писатель, богослов
Имя священнослужителя Александра Меня было хорошо известно абсолютно всем, ведь он стал первым представителем РПЦ, которому власти дозволили выступить по центральному телевидению. Это произошло в 1989 году, и отец Александр 10 минут выступал с проповедью о духовности и нравственности, ни разу не упомянув имя Бога — таковым было условие.
А до этого были проповеди, выступления перед светской аудиторией, рассказы в больших залах невоцерковленным людям о вере и писании. О священнике много говорили, о нем писала перестроечная пресса, и на конец 1980-х Александр Мень был для атеистического большинства населения Советского Союза единственным олицетворением гонимой 70 лет церкви.
Кроме проповеднического таланта, Мень обладал и писательским даром — из-под пера священника вышло множество трудов не только на религиозную, но и на общественно-нравственную тематику. Он был известен и ценим в диссидентской среде — Солженицын и Галич часто гостевали в доме у Меня. Разумеется, фигура такого масштаба не могла пройти мимо бдительного ока «большого брата», и за Менем не только следили, его подозревали в связях с Западом, и об этом в 1974 году даже сообщал Андропов в своей аналитической записке в адрес ЦК.
Вероятно, КГБ его и убил — в этом до сих пор убеждены друзья Меня и его сын. Однако официальное следствие считало иначе, вытаскивая на свет то идеологическую, то маргинальную, а то и вовсе сионистскую версии.
Бытовуха и идеология
Что имелось у следствия в анамнезе? Утром 9 сентября 1990 года священник вышел из своего дома в поселке Семхоз на окраине Загорска (так при СССР назывался Сергиев Посад), чтобы на электропоезде доехать до Пушкино, где находилась Сретенская церковь. В ней отец Александр служил настоятелем, и в столь ранний воскресный час спешил на литургию. Шел «по гражданке», а в портфеле нес рясу. За 100 метров до платформы на него напали сзади и ударом тяжелым острым предметом по голове нанесли смертельную рану. Убийца тут же скрылся, а Мень в состоянии аффекта смог добраться обратно до дома, где и скончался от кровопотери около калитки. Портфель пропал, орудие убийства не найдено, очевидцы (те самые две женщины) видели только окровавленного Меня, но не того, кто нанес ему удар.
По фактам негусто. А между тем убийство получило такой широкий резонанс в обществе, что расследование взял под личный контроль Михаил Горбачев, а вслед за ним и Борис Ельцин, бывший в ту пору председателем Верховного совета РСФСР. Разумеется, при таком надзоре команда следователей бросилась «рыть землю».
На вопрос «Кто поднял руку на священника?», вынесенный в заголовок заметки ТАСС, уже через три дня нашелся ответ. Следствие, опросив всех жителей Семхоза, арестовало соседа Меня — бывшего уголовника Александра Бобкова. Наверх полетел доклад, что преступление раскрыто, а убийца сознался. Но при ближайшем рассмотрении стало ясно, что обвинение шито грубыми нитками. Во-первых, мотив. Сначала Бобков признался, что убил Меня из личной неприязни. Потом в деле появился идеологический контекст и заказчик, который уговорил уголовника совершить злодеяние. Допросы этого заказчика — старосты церкви поселка Удельная, ничего не дали. В отличие от своего «исполнителя», он признаваться ни в чем не желал.
Во-вторых, улики. Бобков ляпнул, что выбросил портфель и топор в местный пруд. Поскольку тот был сильно заилен, водолазные работы исключались. Понадобилось три дня, чтобы осушить водоем, и еще неделя, чтобы перелопатить всю грязь. Результат нулевой.
А потом в дело неожиданно вмешался КГБ РСФСР, который омрачил раскрытие преступления своим вердиктом:
Проведенный анализ и добытая оперативным путем информация показали, что причастность Бобкова Г. А. целенаправленно сфальсифицирована. Наиболее вероятной причиной, заставившей его взять на себя вину за убийство А. Меня, является оказание на него психологического и физического воздействия со стороны одного из сотрудников милиции.
Еврейский заговор
После такого конфуза следствие передали другой бригаде под руководством следователя Ивана Лещенкова. Он подошел к делу весьма творчески, и стал разрабатывать одновременно сионистскую и антисионистскую версии. Как ни странно, у сионистов и антисемитов мотив был идентичным — ненависть к этническому еврею, который стал лицом православия.
В конце концов Лещенков так увлекся «еврейскими заговорами», что крепко увяз в талмудическом иудаизме с его ритуальными убийствами, попутно зацепив тему противоречий католиков и иудеев. С таким основательным подходом следствие быстрее бы установило поименно всех исполнителей казни Христа, чем убийц священника из Семхоза. Но Лещенков был полон оптимизма, уверяя в интервью, что убийца вот-вот будет найден, что он «близок к раскаянию, готов явиться с повинной, но еще не решился, так как боится».
Увы, покаянный злодей так и не явился, а общество постепенно переключилось на более насущные дела, которых в той турбулентности, что увлекла Россию, хватало с избытком. Но тут в 1994 году убили журналиста «МК» Дмитрия Холодова, а он был родом из Загорска. На волне бури возмущений опять всплыла тема нераскрытого убийства священника, и Борис Ельцин под телекамеры потребовал от министра МВД Ерина найти убийц по двум резонансным делам.
«Мой разум помутился»
Заигравшегося в «протоколы сионских мудрецов» Лещенкова отстранили, и новый следователь Калинин взялся за дело почти с чистого листа. И весьма преуспел в нем, так как уже в декабре 1994 года явил обществу нового подозреваемого — ранее судимого алкоголика Игоря Бушнева.
За день до убийства этот тип с женой Анной ехал на электричке к ее матери в Хотьково. По дороге к ним пристали какие-то посторонние, побили Бушнева, выкинули из вагона, а супругу оставили внутри. Позже мужчина добрался-таки к теще, но Анну там не обнаружил. Отоспавшись, он схватил топор и помчался ее искать. Вышел на Семхозе и вдруг увидел мужчину, похожего на одного из тех, кто его накануне бил.
Фрагмент «чистосердечного признания» Калинин предоставил журналистам. Лучше бы он этого не делал — на следователя обрушился вал язвительной критики. «Признание» было написано настолько высокохудожественно, что что алкоголику из Хотьково впору было заниматься сочинительством:
... мой разум помутился, на уши обрушилась многоголосая какофония звуков, меня как будто захлестнуло тяжелой неумолимо-свирепой волной, и я, ничего не соображая, кинулся с топором на хорошего человека, думая, что он плохой.
Всем было очевидно, что истоки столь виртуозного «озарения» были те же, что и в случае с Бобковым. Но несмотря на насмешки и критику, следствие потащило дело в суд. А там случилось событие немыслимое в российском правосудии — государственный обвинитель Садыков попросил суд вынести обвиняемому оправдательный приговор.
«Висяк»
Попытки во второй раз выдать за убийцу Александра Меня случайного человека убедили общество в причастности к преступлению КГБ. Сегодня сложно такое представить, но в 1995 году эта версия официально отрабатывалась следствием. То есть на допросы вызывали действующих сотрудников комитета, работавших в «церковном отделе». Вот только ничего существенного они не сказали. Да, Меня разрабатывали с 1960-х годов, да следили за ним. Но не убивали — зачем?
И в самом деле, зачем? У друзей Александра Меня, его сына и брата нет вразумительного ответа на этот вопрос. «Хотели, чтобы он замолчал» вряд ли можно считать весомым мотивом. Но вот то, что убийство священника — заказное, а не бытовое — в этом не сомневаются даже работники правоохранительных органов. Для бытового оно проведено слишком чисто и профессионально безупречно. Место (поворот тропинки, откуда не видно ни ее начало, ни конец), время (воскресенье, раннее утро), отсутствие следов. Некоторое недоумение может вызвать «раскольниковский» способ убийства, но, возможно, исполнитель хотел направить следствие на «бытовой» след. И, надо признаться, это у него получилось.
Дело об убийстве Александра Меня приостановили в 2000 году. «В связи с полной исчерпанностью всех возможных следственных действий», — заявили в Генпрокуратуре. Так что первое заказное убийство современной России рискует навсегда остаться нераскрытым.
А вот убийцу Льва Рохлина искать не пришлось. Однако ее виновность до сих пор вызывает сомнения — слишком уж много подозрительных противоречий вьется вокруг этого дела: 👇