Эвакуационные автобусы нырками между атаками успевали вывозить в тыл предметы искусства, театры, детей. Ленинград и подступы к нему нещадно бомбили, особенно по ночам. Антонина с семилетним сыном ждала своей очереди. Вот-вот. На этой неделе или следующей. Вещи – те, что еще не были обменяны на еду - давно собраны, квартира звенит нежилым эхом. Обычно детей в эвакуацию увозили одних, но Антонина договорилась, что они уедут вместе. Помогли родственные связи…
В то утро сорок второго года, как и всегда, женщина спешила на смену. Завод располагался через несколько улиц от дома. Маленький Юрик привык оставаться один. Ночь накануне и весь день, на удивление, выдались тихими, без завывающих сирен и забегов в бомбоубежище.
А потом Юрик пропал.
Антонина со скудным пайком, завернутым в платок, бежала домой. Есть хотелось всегда, но сынок растет, ему нужнее. Не обнаружив сына в квартире, Тоня спустилась во двор и кликнула. Ребенка нигде не было. Соседи дверь или не открывали вовсе, или, открыв, пожимали плечами: не видели, мол, не знаем.
«Юрик у меня умный. И почти взрослый. Самостоятельный. Но ведь маленький…» У матери, боявшейся даже допустить мысль о страшном, защемило в грудной клетке и ослабели ноги.
- Увезли его, Тоня. Днем автобусы были. Без тебя забрали. Может хоть его Господь убережет. – это шедшая навстречу соседка, увидев мечущуюся женщину, поспешила успокоить.
- Куда увезли то?
- Да разве они скажут?
***
Юрик с еще несколькими знакомыми мальчишками попал на Урал. Дороги он не помнил. На месте из поезда его вытаскивали на руках – сильно ослабел. Потом был детский дом, спартанский быт, новые лица, новые правила. Каждую ночь ему снилась мать. Он ни с кем это не обсуждал – стеснялся. И даже плакал тихо и укрытно. Жива ли? Искала его наверно, расстраивалась. Больше всего ему было жаль, что он не сумел ее дождаться. Он убегал от дяденек, которые собирали всех в автобус, кричал, что не поедет без мамы. Но сильные, темные от дорожной пыли руки сохватали его поперек легкого тельца и загрузили в душный салон. Если б он был обучен грамоте тогда, он написал бы ей, чтоб не волновалась, чтоб нашла его...
Прошло несколько лет. Юра, несмотря на вечно пустое брюхо, подрос и даже как-то возмужал. Длинный и худой, он на голову был выше сверстников и даже снискал у них уважение. Сообразительный от природы, он налегал на учебу как одержимый. Всегда знал, где разжиться спичками и картошкой. Умел поговорить с торговками на рынке так, что у тех руки сами протягивали ему яблоки и тощую моркву.
Воспоминания о детстве в Ленинграде постепенно тускнели, а образ матери превратился во что-то вроде иконы. Вот глаза ее, гладкое худое лицо, руки. Все это он видел ясно, и голос помнил. И даже разговаривал с ней иногда. Только мать была как будто на картине, не двигалась, не суетилась с посудой, не звала его с улицы. Лишь молча и ласково смотрела.
Сначала он ее очень ждал. Ее и окончания войны. Но война уже два года как закончилась, а об Антонине Ильиничне Третьяковой ничего узнать не удавалось. Самым частым случаем в детском доме было узнать, что мамки с папкой больше нет. Редким счастливчикам выпадала возможность попасть к близким родственникам, снова пожить в семье. Юра временами чувствовал как к горлу подкатывал распирающий густой ком, но сглатывал его через привычное усилие, мотал головой.
В августе на базаре снова появились садовые яблоки. Юрик с пацанами уже с утра были на дежурстве. Они помогали перенести корзины, подтаскивали старые полудырявые ящики, чтоб соорудить для торговли прилавок поудобнее и получить свою плату за труды – пару кисловатых и некрупных уральских плодов, которые съедались в два укуса вместе с семенами.
- Почем яблочки? – поинтересовалась у торговки немолодая сгорбленная женщина в плотном платке.
- Тетенька, тетенька, купите и на меня яблочко, у меня братик болеет, того гляди помрет. Ну купииите! – заголосили подростки во главе с Юриком.
Женщина строго оглянулась на них и цыкнула. Мальчишки с веселым осуждением заулюлюкали. Только один из них онемел и, казалось, забыл, как дышать. Качнувшись на месте он в два прыжка оказался возле суровой покупательницы и повис на ее плечах, зажав в кулаки тусклую поношенную ткань платья.
- Да что ты, ошалелый совсем! Вот же вцепился, гад! Не куплю я те… Юра!!!
Они медленно и синхронно осели двумя бесформенными воющими мешками на влажную после дождя землю.
- Мамкаа-а-а!»
- Юрочка…
***
Антонина с сыном домой не вернулись, остались в промышленном Свердловске. Позже им выделили двухкомнатную квартиру от завода. Юрка поступил в институт и старался, где мог подработать, чтоб принести в дом копейку.
Видный, рослый и обаятельный, он легко нравился девушкам и сам ими охотно интересовался. В 20 лет женился. Молодую привел в их с мамой дом, все честь честью. Но в юношеской пылкости не сразу заметил, что жену выбрал неподходящую. Мама, вот, сразу все поняла, а ему, Юре, куда до ее проницательности. Валечка оказалась неумехой и лентяйкой. Вроде и делает, но все как-то нескладно. То картошку в щи слишком крупно порежет, то полы не с той комнаты мыть начнет. А уж когда дочь родилась, у Юры окончательно глаза открылись. Потому что хорошая жена вначале наследника рожает. Вот, как мама. Через три года окончательно охладевшие друг к другу супруги оформили развод.
Впредь, наученный, Юрий осмотрительней стал. Прежде, чем чувствам волю дать, с мамой избранниц знакомил. Мама при виде невест расстраивалась. Юра и сам не понимал, почему ему так не везет. То вертихвостки, то охотницы за жилплощадью, то приспособленки. Хорошо, что мама с ее опытом, не давала ему снова совершить ошибку.
Годам к 30 он как-то совсем сник, ушел в работу и заботы о матери. Она стала часто болеть. Дочь тоже перестал приводить в гости, уж очень она бабушку своей непоседливостью утомляла. Да и его ли дочь то… Совсем на него, Юру, не похожа. Сам он, конечно, себя в детстве не помнил, все фотокарточки в Ленинграде остались, но мама то помнила хорошо.
*** Продолжение следует