В нашем пионерском лагере «Полёт» все было как обычно: утром линейка с горном, днем футбол до седьмого пота, вечером дискотека под трескучую колонку. Ну, и комары, конечно, размером со шмелей. А еще была Ксюша.
Ксюша приехала из шестого отряда. Не из нашего, третьего. И вот с самого первого дня, как я ее увидел – ахнул! Волосы у нее были светлые, как солома, глаза – ну, прямо как две лесные фиалки (я в энциклопедии видел), а смеялась она так, что даже вожатый Вадик улыбался, а он обычно был серьезный, как следователь. И ходила она не как все, а как будто плыла, этак легко-легко.
Я сразу понял: это – Она. Любовь. Настоящая. Как в кино. Только вот беда: подойти к ней и сказать «Привет!» у меня не получалось. Ну, совсем! Ноги ватные делались, язык к небу прилипал, а в ушах начинало гудеть, как в трансформаторной будке. Я мог только издали пялиться, как дурак, когда она прыгала через резиночку или на кружке рисования сидела. Стасик, мой лучший лагерный друг и главный по части баловства, надо мной смеялся:
– Макс, да ты чего? Подойди же! Скажи: «Ксюша, ты мне нравишься!» Элементарно, Ватсон!
– Отстань, – бубнил я, пряча лицо в книжку про пиратов. – Я не могу. Меня там током ударит, наверное.
– Током! – фыркал Стасик. – Ты же смелый! Вчера на дерево за мячом залез, как белка! А тут – током! Слабак!
Но я не слабак был, честное слово. Просто… с Ксюшей было по-другому. Страшно. И стыдно. А вдруг она скажет: «Фу, Максим, у тебя уши торчат!» (А они у меня и правда чуть торчали, мама говорила – перерасту).
И вот однажды, после обеда, Стасик меня подловил. Мы шли мимо волейбольной площадки, где Ксюша с подружками мяч перебрасывала. Сёма вдруг как толкнет меня в спину, да как гаркнет на всю площадку:
– Эй, Ксюша! Максим тебе сказать хочет!
Все. Меня будто ледяной водой окатили. Весь лагерь, мне показалось, замер. Даже комары перестали пищать. Ксюша обернулась, фиалковые глаза широко открылись. Стас тыкал меня локтем в бок:
– Ну! Говори! Не стесняйся!
Я стоял, красный, как помидор в августе. Глаза в землю уткнул. Каблуком песок ковырял. Сердце колотилось где-то в районе сапога. Казалось, все смотрят и хихикают.
– Макс? – тихо спросила Ксюша.
Я поднял голову. Увидел ее – такую красивую, в голубой футболке. И вдруг, откуда-то из глубин моего стеснения, вырвалось, как пуля:
– Ты… ты мне нравишься! Очень!
Сказал – и сразу в кусты, что за площадкой росли, нырнул. Прямо как заяц. Слышал, как девчонки засмеялись, но не зло, а как-то… весело. И Стаса голос: «Ну вот, молодец!» А у меня в ушах все еще гудело, и щеки пылали, будто меня к костру прислонили.
После этого подвига я еще дня два прятался от Ксюши, как шпион. Но мысль одна меня не отпускала: надо сделать что-то хорошее! Героическое! Родители в прошлое воскресенье привозили гостинец – целую пачку заграничных шоколадных конфет, в золотых обертках. «Импортные!» – гордо сказал папа. Я их берег, как сокровище, съел только пару штук.
Вечером, когда все пошли на «огонек», я прокрался к корпусу третьего отряда. Сердце опять колотилось, но уже по-другому – не от страха, а от важности момента. Я, Максим, сейчас совершу Подвиг! Нашел Ксюшину тумбочку (Стас подсказал, какую искать), сунул в нее всю пачку конфет, сверху записку: «Ксюше. От Максима». И – смылся. Быстро-быстро!
Наутро я увидел Ксюшу умывающейся. Она поймала мой взгляд и… улыбнулась! Не просто так, а именно мне! И кивнула! Я чуть не взлетел от счастья, как воздушный шарик. Казалось, вот сейчас подойду, поговорю… Но ноги опять стали ватными, язык – деревянным. И так до самого конца смены. Мы иногда улыбались друг другу издалека, но больше ничего не случилось.
А потом Ксюша уехала. Ее родители забрали на день раньше. Я не успел даже спросить, где она живет, или телефон. Ничего. Просто пришел после завтрака – а ее койка пустая. И тумбочка. Как будто и не было никакой Ксюши с фиалковыми глазами. Только пустота какая-то внутри осталась.
Стас меня утешал:
– Ладно, Макс, не кисни! Девочек в городе миллион! Найдешь другую!
Но я знал – таких больше нет.
В последний вечер я увидел на лавочке у корпуса бумажный кораблик. Развернул — на листочке из тетради было криво написано: «Максим, ты хороший. К.»
Я так и не узнал, почему «К», а не «Ксю». Может, торопилась. Может, стеснялась. Но этот кораблик я хранил все лето, пока он не размок под дождём, словно говоря: «Пора искать новые берега»