«Ой, летят журавли высоко в небесах, кличут милого домой в родимых местах». — Народная Песня
Лада брела по осеннему полю, где пожухлая трава шуршала под сапогами, словно шептала о любви, что жила в ее сердце, несмотря на два года разлуки с Яром. Холодный ветер кусал щеки, пробирался под платок, но она не замечала. Ее душа была с Яром, ушедшим на войну, и со Светозаром, их сыном. Вчера он, опустив глаза, сказал: «Мама, я не помню папины глаза». Река, скованная тонким льдом, блестела под луной. Месяц дрожал в ее зеркале, как мечты, что Лада уронила, когда Яр, обнимая ее в последний раз, обещал вернуться. Она сжимала его ленту, шершавую, выцветшую, теплую, как их любовь, которую она хотела передать Светозару, чтобы он не забыл отца. Пальцы теребили медное кольцо с узором журавля — подарок Яра перед уходом.Поле простиралось бескрайним морем. Лада чувствовала себя одинокой, как звезда в небе. Звезды молчали, будто знали, что Светозар ищет в них лицо отца, но видит тени. Шорох листвы, вздохи льда, крик птицы сливались в голос Мокоши, богини судьбы. Сердце Лады, застывшее, как река, дрогнуло, готовое треснуть под теплом ее любви. Она остановилась у реки. Месяц дрожал в воде, хрупкий. Вдруг нахлынуло: два года назад Яр стоял здесь, его рука грела ее ладонь. Светозар, тогда одиннадцатилетний, собирал желтые листья. «Ладушка, наш сын — как солнце», — сказал Яр, подбрасывая мальчика к небу. Его глаза, как мох на замшелых камнях у их реки, сияли. «Я всегда вернусь, мой свет», — обещал он сыну, завязывая ленту в косе Лады. «Сожми ленту — и я почувствую», — шепнул он ей. Тогда же он вырезал деревянного коня для Светозара своим ножом, а на косяке дома вырезал букву «С» — Светозар, приговаривая: «Свет мой, ты — мой воин».Лада сжала ленту. Ткань впивалась в ладонь. Память унесла к вчерашнему вечеру. Светозар сидел у очага, рисовал отца — неуклюжие линии, уголь размазан. «Мама, я помню, как он пел, но лицо — как дым», — сказал он, голос дрогнул. Лада обняла его, но внутри кричало: как сохранить Яра для сына, если война крадет воспоминания? Сон вспомнился: Яр шел к ней по полю, напевая песню о журавлях, но растаял, как дым. Она проснулась с мокрыми щеками. Трава цеплялась за подол, будто просила не уходить в тоску. Река пела трещинами. Лада слышала страх: а что, если Яр не вернется? Деревья вдалеке качали ветвями, как руки Яра в ее снах. Воздух пах прелыми листьями и дымом — отголоском войны.Вчера Светозар встретил ее у порога. Его глаза, как лесной орех, блестели от обиды. «Ты опять молилась?» — спросил он, голос усталый, как у тринадцатилетнего, повзрослевшего слишком рано. «Я просила Мокошь за папу», — ответила Лада. Он покачал головой. «Мокошь не слышит. Два года — ничего. Ты любишь его тень больше, чем меня живого!» Его слова ударили, как ветер, срывающий листья. Лада шагнула к нему, но он отстранился, сжав кулаки. Его руки — широкие, как у Яра — дрогнули. Она заметила занозу в его ладони от сломанной ветки орешника, которую он пытался вырезать, подражая отцу. Лада не решилась сказать. «Что, если папа стал звездой?» — спросил он. Голос сорвался. Вера Лады дрогнула. Она сорвала платок. Лента Яра упала рядом с угольком от очага, черная полоса — как шрам — легла на ткань. Светозар коснулся ленты, черный след остался на его пальце, словно память о боли отца. Лада ахнула, подняла ленту, словно это была душа Яра. Руки дрожали. Слезы хлынули. «Не говори так, сынок», — прошептала она.Светозар ушел в комнату, оставив рисунок — нечеткие линии, попытка вспомнить отца. Лада подняла листок, прижала к груди. «Мокошь, почему ты молчишь?» — крикнула она в тишину дома. Голос эхом отозвался. Она упала на колени, сжимая ленту. Впервые подумала: а что, если Яр не вернется? Тьма сомнений окутала ее. Вера треснула, как лед на реке.Лада вернулась в поле. Слова Светозара жгли сердце. Поле встретило ее шорохом травы, река пела трещинами, звезды сияли ярче. У порога дома она заметила букву «С» на косяке, вырезанную Яром. Пальцы коснулись ее, слезы укололи глаза. Яр пел Светозару о журавлях, его голос, как река в половодье, звучал в ее ушах. Лада опустилась на колени у воды, сжимая нож Яра — тот, что вырезал коня и «С». «Мокошь, защити Яра, верни его домой», — шептала она. Прядь волос легла на лед рядом с ломтем свежеиспеченного ржаного хлеба. Ветер унес прядь, как мольбу. Лада заплела косу, вплетая ленту. Кольцо с журавлем нагрелось на пальце. Каждый узел был обещанием: ждать, верить, любить. Она сорвала траву у реки, начала плести венок, как учил Яр. Пальцы дрожали, но она двигалась, словно танцуя под крик журавля. Лед пел — тихо, как голос Яра, его песни о богатырях. Шорох травы вторил: «Я вернусь, Ладушка». Лада закружилась с венком, ее шаги сливались с треском льда, мольбой, любовью. Ручей, как нить судьбы, потек к деревне. Крик журавля разорвал ночь. Тень птицы мелькнула над рекой. Лада подобрала перо, белое, как лунный свет, и прижала к груди. Тепло разлилось по телу. Лед запел громче. В трещинах мелькнуло отражение — не месяца, а лица Яра, его глаз, как мох на замшелых камнях у их реки. Лада протянула руку. Кольцо жгло палец. Лед был холоден, отражение исчезло. Мираж? Знак? Или боль, рисующая любимого? Слезы текли по щекам, теплые, как надежда.Рассвет пришел. Поле заалело, как медная пряжка Яра. Лада стояла у реки. Ручей тек к дому, обещая оттепель. Она сжала лист и перо, думая о Светозаре. В доме пахло свежеиспеченным ржаным хлебом, воском и спелыми медовыми яблоками, что лежали на столе с их последнего мирного года. Светозар сидел у очага, держа новый рисунок. Лада замерла. На листе был Яр, с ямочкой на щеке, которую сын вспомнил, трогая свое лицо. Он закрыл ладонью свежий синяк на локте — вчера упал, пытаясь, как отец, запрыгнуть на дуб. «Это просто птичье перо, мама», — сказал он, но голос дрогнул: «Я вспомнил, как папа пел про журавлей, с ямочкой на щеке». Его глаза, как лесной орех, блестели. Он шепнул, будто себе: «Я хочу его помнить». Лада обняла его, прижав к себе перо и лист, и заплакала, не в силах ответить. Утром на пороге лежало мокрое журавлиное перо. Лада подняла его — и ощутила запах дождя за тридевять земель. Ее любовь к Яру, мольбы к Мокоши были сильнее войны. Поле провожало ее шорохом травы, река пела, звезды, гаснущие в утреннем свете, обещали вернуться, как Яр обещал вернуться к ней и Светозару.