В шуме усиливающегося ветра Семену послышалась какая-то красивая музыка из прошлого. Шуруп уже бежал, догоняя дембеля. Куда-то вдруг исчезла вдова в черном. Семен остался один посреди кладбища. Резко потемнело, начался дождь.
Семен увидел бутылку водки, забытую дембелем. Поднял, откупорил и начал пить, по-прежнему стоя среди надгробий. Чувство одиночества холодными щупальцами обвивало его, доводя до отчаянья. Ему казалось, что на него смотрит что-то бездонное и ледяное, приводя в ужас, но при этом открывая новое и неизведанное. Потом все это сжалось в один-единственный взгляд. Семен понял – это то, что он искал. Потом все завертелось и перепуталось…
Следующим утром опять громко чирикал воробей где-то рядом с открытым окном. Семен проснулся и огляделся, не понимая, где находится. Убедившись, что это его квартира, он попытался вспомнить, как оказался здесь. Но остаток дня после выпитой на кладбище водки упорно не хотел проявляться в его памяти.
Семен побрел в коридор.
Дверь в маленькую комнату была распахнута настежь. Семена охватило волнение. Опять что-то неведомое командовало в его квартире. Он снова взял молоток и осторожно зашел в комнату. Посреди помещения стоял мольберт, на нем – портрет жены с недописанными глазами.
Тряпка, которой он вчера накрыл картину, свисала со старого пыльного абажура в углу. Мистический ужас сковал Семена, вызвав сильное сердцебиение.
– Да кто же ты такой? И что тебе нужно? – спросил Семен невидимого гостя, балансируя на самой грани паники, но ему никто не ответил.
На улице кто-то громко скандалил. Крики, шум, женский визг, затем раздались выстрелы и незнакомый голос с китайским акцентом стал испугано взывать о помощи. Громко хлопнула дверь в подъезд, отборный мат сопровождал чье-то бегство.
Через две минуты во входную дверь постучали. Кто бы это ни был, Семен обрадовался неожиданному гостю. Поспешив в прихожую, Семен поскорее открыл дверь, даже не позаботившись узнать, кого к нему занесло.
На пороге стоял сердитый маленький вьетнамец по имени Нгуен. Семен хорошо его знал. Что выгодно отличало Нгуена от его сородичей – был он настоящей полиглот, знал несколько языков, по-русски и по-вьетнамски говорил одинаково хорошо. Занимался Нгуен разными торговыми делами и был снисходителен к их небольшой веселой компании. Иногда он им платил за мелкую работу – поднести или загрузить что-нибудь, рассчитываясь едой или небольшой суммой денег, а иногда, по вьетнамским праздникам, даже дарил диковинные фрукты. Дела у вьетнамца были разнообразные: то он торговал на рынке куртками, то дешевой парфюмерией, последнее время его видели торгующим цветами недалеко от метро. Семен был сильно удивлен, увидев вьетнамца возле своих дверей. Вьетнамец, нервно оглядываясь, ввалился в его квартиру и быстро захлопнул за собой дверь.
– Что это за человек такой? Как после этого делать людям хорошо? – обидевшись на кого-то неизвестного, заявил Нгуен растерянному Семену и, не спросив разрешения, потопал вглубь квартиры.
Вьетнамец прошел на кухню и уселся на старый стул, который жалобно скрипнул под ним.
– Мерзавец какой, – нервно продолжал приговаривать вьетнамец. – Вот и делай хорошее людям!
– Да что такое, Нгуем, что случилось? – Семён потряс вьетнамца за плечо, вернув его в реальность.
Тот нервно повернул голову в сторону двери и прислушался.
– Меня хотят убить, – сообщил он наконец Семену. – Не открывай никому. В него вселилось настоящее зло, и он теперь ненавидит меня. Наверное, потому, что я делаю добро, я всегда догадывался, что все это плохо закончится.
– Да кто тебя хочет убить, кому ты нужен? Перестань говорить загадками, или я тебя выставлю за дверь, – пригрозил Семен. Ситуация уже начинала ему надоедать.
Угроза возымела действие. Испуганный вьетнамец опять нервно повернул голову в сторону двери, после чего шепотом сообщил:
– Меня хочет убить очень плохой человек.
Понимаешь, продаю я сегодня цветы. Скажи мне, что в этом плохого? И людям радость, и мне от этого радость. Цветы – это красиво. И тут он идет. Так идет, как марширует: ать-два, ать-два, а сам прихрамывает. В форме такой и с медалью. Заходит в магазин и радостно так – женюсь, говорит. Одиннадцать лет, говорит, с ней живем, а теперь женюсь. Подбери мне, говорит, друг, самые лучшие цветы – за каждый прожитый вместе год по одному цветку. Предложение ей буду делать, и кольцо, говорит, подарю, но цветы сначала должны быть, пусть, говорит, посчитает и поймет, что она для меня значит. Я и думаю – какой хороший человек. А если ты сделаешь приятное человеку, то ведь и тебе лучше станет. Вот я и думаю: у человека счастье, дай, я ему сюрприз сделаю, не одиннадцать цветов, а двенадцать в букет положу, его женщина посчитает и поймет, что она для хорошего человека значит больше даже, чем то время, что они с ней прожили. Она обрадуется – и всем хорошо будет. Я ж для него самые лучшие лилии не пожалел, большие такие, как лотосы. Взял он их и говорит: ну, пожелай мне, друг, удачи. Я ему говорю: рука легкая у меня, брат, удача точно будет твоей, вот увидишь, и не забудь тогда прийти, отблагодарить меня.
Ушел он, а мне радостно на душе, хорошо ведь сделал человеку. Час еще не прошел, вижу, идет обратно, ну, думаю, точно, отблагодарить хочет. А он уже даже не идет, а бежит, и тоже так стройно: ать-два, ать-два, и хромает. Подбегает он ближе, вижу, словно демон в него вселился. Лицо красное, глаза тоже вроде как красные, а сам мокрый почему-то. И говорит: ах ты ж гад, я ж так и сказал ей – посчитай и поймешь, что ты для меня значишь, сразу поймешь, о чем я мечтаю, и не откажешь мне в этом! Ну, говорит, держись, вьетнамец, – а сам пистолет достаёт, я только чудом ушел. Что это значит, Семен, скажи мне, что за демоны у вас такие водятся? Никогда не мог понять вас, русских!
– Долго тебе объяснять, – Семен едва сдерживал улыбку. – Знаешь, есть такая поговорка: благими намереньями выложена дорога в ад. Не надо тебе было сюрпризы делать, вот для тебя ад и начался.
Вьетнамец ничего не понял из сказанного, уяснив только, что плохи его дела.
– Семен, сходи, посмотри, ушел ли этот человек, боюсь я его ужас как. А я тебе денег дам, водку купишь, – застонал жалобно вьетнамец, доставая из кармана сотенные бумажки.
– А ты меня не покупай, не продается Сема так дешево. Но сходить – схожу, потому что человек ты хороший, – сказал Семен, выхватив все же из рук вьетнамца деньги.
На лавочке возле подъезда сидел грустный офицер. По всему было видно, как несчастен был этот человек. Фуражка его лежала в стороне рядом с травматическим пистолетом, рубашка была расстегнута, в одной руке он держал открытую бутылку коньяка, в другой – сигарету. Услышав, что кто-то выходит из подъезда, он со злостью посмотрел на выходящего, да так, что Семену самому показалось, что в него вселился демон.
– Так это ты, браконьер, тут начал охоту на вьетнамцев? Давай, завязывай, не сезон еще.
Офицер сделал глоток из горла бутылки:
– Да гори он синим пламенем, этот вьетнамец. Надо ж было так все испортить. Я специально этого дня ждал, и что? Вхожу я с кофе и с этим злосчастным букетом в спальню. Говорю – этот день, дорогая, должен изменить нашу жизнь навсегда, что ты для меня значишь и чего я хочу –можешь понять, если посчитаешь, сколько цветов в букете, а сам уже стишок про прожитые с ней годы в уме прокручиваю, да кольцо в кармане гоняю. Волнуюсь, стало быть. Она посчитала – и в лице поменялась. Ах, ты, говорит, сволочь такая, мало ты мне крови за это время попил, так еще и смерти мне желаешь! Если хочешь, чтобы мы расстались, мог бы хоть не глумиться надо мной! И букетом по лицу, по лицу – вот тебе, говорит, двенадцать лилий, вот тебе. Кофе вон облился весь, в доме скандал – и расставание вместо праздника. Тут меня осенило, почему так хитро улыбался этот вьетнамец. Взял я травмат и сюда рванул…
– А вот это ты зря, за это с тебя спросить могут, – пожалел офицера Семен. – Дай-ка, я на тебя посмотрю внимательно. Ну, размер одёжки у меня подходящий есть, обувь тебе тоже найдем. Да только завязывай с дорогим алкоголем, подешевше надо, поэкономней. Прогорим так с тобой, что мне с таким аристократом делать. В миг с тобой на помойке окажешься. Да, трудно тебе придется. Имя мне свое не говори, я имя тебе сам дам. Будешь ты у меня духом. Всю армию мечтал, чтобы капитан у меня в духах ходил. Вот ты и будешь духом.
– Да ты что, с ума сошел, что ли? Ты чего несешь, алкоголик? – прохрипел, теряя обладание, офицер, рука его сама потянулась за травматом.
– Да ты не кипятись, дорогой, меня ведь, как вьетнамца, своей пукалкой не испугаешь. Семен не такое видел. Помозгуй сам, а чтобы лучше думалось, я тебе одну историю расскажу, – мягко сказал Семен, с иронией посматривая на капитана.
– Жил один художник, молодой и красивый. Все у него складывалось, как по маслу. Талантом Бог не обделил. Творил шедевры, как Стаханов трудовые подвиги. Публика рукоплескала, пресса выла от восторга, женщины, деньги, связи – все было у него. А после еще пришла в его жизнь она, так похожая на весну, с рыжими волосами и веснушками на лице, с голубыми глазами, в которых вечно искрилась ирония. Она была намного моложе его, иногда казалось – на целую жизнь. Художник влюбился, и его и без того великолепная судьба превратилась в сказку. Красиво, да, командир? Но только у сказки был печальный конец. Она вставала каждое утро и смотрела на картины. Если бы ты видел, как солнце растворялось в ее волосах! Художник решил нарисовать ее, чтобы навсегда запомнить свой восторг. И вот он начал работу, но, как назло, его стали преследовать неудачи. Постоянно что-то мешало работе: то внезапная болезнь, то срочные заказы. Да и талант изменил ему. Ее глаза, смеющиеся и такие живые, не получались, он не мог передать ее душу, что-то особенное все ускользало от него, ему постоянно казалось, что он делает не то . Сначала он и его подруга шутили над этим, но время шло – и все оставалось по-прежнему. Это сильно задевало художника, он, как одержимый, работал над портретом, но ледяная глыба отчаянья росла, проникая в самое сердце, как будто что-то мистическое и злое хотело сожрать его. Что бы он ни делал, ему казалось, что ничего не выходит. Он начал пить и злиться на себя, стал считать себя неудачником, потом пришла эта болезнь, когда так страшно болит голова и страх вползает в душу, как она там зовется… а, да черт с ней. И его бросили все, но рыжее солнце всегда было рядом, даже когда ушли друзья.
– Друзья! – с какой-то злой иронией повторил это слово Семен, чувствовалось, что он был жутко зол на них.
– Они, как тараканы, расползлись, и ни один не пришел на помощь. Только она была рядом. Потом художник вернулся к работе. Но это был уже не тот человек. Он стал другим – и пил, пил, пил. И вот однажды, когда он в очередной раз пытался прыгнуть выше головы, прикладываясь к бутылке, художник сорвался. Он запустил бутылкой в стену и чуть не убил свое солнце. Бутылка разбилась над ее головой. Нет, конечно, он не видел ее, когда делал это. Она успокаивала его, а после спрятала портрет подальше. Они договорились и оставили все, уехали. Продали шикарную квартиру. Кто-то из старых знакомых устроил художника продавцом в монастырскую лавку. Он перестал писать, стал ненавидеть свои картины. Он был благодарен своей подруге за то, что она ни разу не вспоминала, о том, что они потеряли все – успех, славу, деньги. Им было хорошо вместе в их небольшой квартире. Постепенно все нормализовалось и счастье, казалось, вернулось. Художник боялся, что она бросит его. Позорно следил за ней, и подруга ушла, но по-другому. Как- то они сидели и смеялись, ели мороженое и дурачились. Она говорила:
– Я тебе приготовила сюрприз, он очень обрадует тебя, очень…
И что это был за сюрприз – не знает никто. Она превратилась в восковую куклу. Еще минуту назад счастье казалось вечным – и вот вечность забрала ее. Маленький сгусток – тромб – разделил жизнь на «до» и «после». Ты понимаешь, командир, и нет шансов это изменить. А теперь скажи сам себе, что смогло разделить твою жизнь на «до» и «после»? Цветок?!.
Семен произнес это слово с особой иронией. Офицер слушал его, уткнувшись взглядом в асфальт.
– Я тебе расскажу, какие у тебя теперь варианты. Первый – превратиться в моего приятеля-духа, вот и пить уже начал, молодец. Так что от вещичек моих не отказывайся. Сам потом спасибо скажешь. Есть еще второй вариант. Вернись домой, пусть кажется, что это невозможно. Возьми этот проклятый цветок и расстреляй его из своего пистолета, а после тащи ее к этому букету – и пусть она считает ваши счастливые годы в букете по новой. Вот тогда только становись на колено и читай свои стишки, дари кольцо – и будьте счастливы.
Офицер посмотрел тяжелым взглядом на Семена, страшно ухмыльнулся:
– Странный ты какой-то алкоголик, не обычный, и говоришь очень умно. Только ты не понял одного: может, я знал, что было двенадцать лилий, может, я даже обрадовался, что можно сделать вид, что я не понял, что цветов было больше. Может, я хотел этого? Самому трудно сделать шаг, легче сказать, что виноват другой, вьетнамец.
Офицер еще раз приложился к бутылке и, окинув Семена пьяным взором, прижал указательный палец к губам, после чего встал и куда- то побрел, как побитый пес. Семен долго смотрел ему вслед, думая о чем-то очень важном.
В квартире царила тишина. Семен позвал вьетнамца, но тот ему не ответил. Подумав, что вьетнамец ушел, Семен громко выругался и понес недопитую бутылку коньяка, брошенную офицером, на кухню. Первое, что он увидел, – испуганного вьетнамца, тихо сидящего на стуле.
– Ну, что еще случилось, Нгуен? Прогнал я твоего демона. Можешь быть свободен. Иди, он не тронет тебя.
– Такое бывает, я знаю, мне об этом рассказывали. Я чувствовал, что когда-то столкнусь с этим, – пробубнил вьетнамец. И добавил еще что-то непонятное на вьетнамском. Семен видел, что Нгуен сильно напуган.
– -Да, что же это такое. Вьетнамец очнись уже.
— Семен, ты знаешь, что в этой квартире ты не один. То, что живет здесь, жаждет тебя. Оно открывает двери, но скоро оно откроет дверь туда, откуда не будет дороги обратно. Ты должен сам поговорить с ним, ты должен, слышишь, уговорить его, а для этого тебе надо посмотреть ему в глаза.
