Выпуск #78/Часть 1: «Умереть дважды до полуночи» — криминальный нуар в стиле Джеймса Хедли Чейза - читать бесплатно онлайн

«Умереть дважды до полуночи» — криминальный нуар в стиле Джеймса Хедли Чейза

Окунитесь в мрачный и захватывающий мир классического криминального нуара с аудиокнигой «Умереть дважды до полуночи» . Эта история расскажет о Вике Рено — циничном частном детективе, который не верит женщинам, но всегда берётся за опасные дела. Его новое расследование начинается с исчезновения состоятельного мужчины, а заканчивается клубком шантажа, убийств и предательства, в лучших традициях pulp fiction.

____________

аудиокнига, криминальный нуар, Джеймс Хедли Чейз, детектив, частный сыщик, pulp fiction, нуарный роман, криминальный детектив, аудиокнига на русском, остросюжетная аудиокнига, мужской детектив, мафия, Лос-Анджелес, американский нуар, аудиокнига детектив, расследование, интрига, роковая женщина, стиль Чейза, Вик Рено

____________

Эпизод №1

Меня зовут Вик Рено. Я частный детектив в Лос-Анджелесе — городе, где солнце светит для богатых, а тени прячут всё остальное. Город, в котором тротуары пахнут разогретым асфальтом, а души прохожих — давно выветрившейся надеждой. За двадцать лет работы я видел многое: изуродованные тела, разбитые жизни, глаза, в которых плавал страх. Но в тот день мой офис наполнился другим запахом — дорогих французских духов и неприятностей в женском обличье.

Она вошла, как входят только женщины, знающие, что могут сломать тебе жизнь одним взглядом. Высокие каблуки, лакированная сумка, шёлковое платье, сидящее, как влитое. Губы — алые, как вина Каберне, глаза — цвета тёмного рома. И голос — хриплый, как сигаретный дым в ночных закоулках Лонг-Бич.

— Мистер Рено? — спросила она, словно заранее знала, кто я и что я отвечу.

— Если только вы не ищете сантехника, — отозвался я, не вставая из-за стола.

Она присела на край кресла, закинув ногу на ногу. Никаких лишних движений. Всё просчитано. Такая не теряет контроль. Почти никогда.

— Меня зовут Лорейн Фостер, — сказала она. — Мне нужна помощь. Мой муж... он исчез. Два дня назад. Просто... исчез.

Я налил себе бурбон. Не предложил ей. Хотел посмотреть, как она отреагирует. Не отреагировала.

— Полиция?

— Сказали, что нужно подождать трое суток. А потом вежливо посоветовали не переживать: "Мужчины иногда просто уходят". Но Джон — не тот тип. Он педантичный, как наручные часы. Он бы не уехал без предупреждения. И уж точно не оставил бы меня...

Она сделала паузу, как актриса, знающая, когда зал затаил дыхание.

— ...без доступа к нашим счетам.

Вот и оно. Вот правда. Не любовь. Не страх. Деньги.

— Чем занимается ваш муж, миссис Фостер?

— Он... бухгалтер. Ведёт учёт для нескольких компаний. Работал из дома. Иногда уезжал на встречи.

Я смотрел, как она говорит. Голос ровный, но в глазах пляшет что-то нервное, беспокойное. Она врёт. Или недоговаривает. Что, по сути, одно и то же.

— И вы не знаете, с кем он встречался в последние дни? Где был?

— Нет. Он ничего не говорил. Он... стал замкнутым. И я подумала...

Она не договорила. Слеза скатилась по щеке. Я не поверил ни одной капле. Эта женщина плачет, как другие наносят макияж — нарочито и профессионально.

— Что, если он в беде? — закончила она.

Я поставил стакан. Посмотрел в окно. На улице капал дождь, лениво, будто и не хотел мокнуть.

— Хорошо, — сказал я. — Я возьмусь за это. Найду вашего мужа. Но предупреждаю: может всплыть то, чего вы не захотите знать. В нашем деле правда редко бывает красивой.

Она кивнула. Медленно, будто соглашалась не только со мной, но и с чем-то внутри себя.

— Найдите его, мистер Рено. Найдите его до того, как это сделает кто-то другой.

Она оставила конверт с авансом и ушла, не обернувшись. На кресле остался еле уловимый шлейф жасмина и табака. Я подошёл к окну и смотрел, как она садится в чёрный «Линкольн» с тонированными стёклами. Водитель — мужчина в чёрном костюме, лицо не рассмотреть. Машина тронулась и исчезла в потоке. Легко, без следа.

Я снова налил себе. Этот город давно научил меня не верить красивым женщинам и исчезающим мужьям. Особенно если они исчезают вместе с доступом к банковским счетам.

Я сел за стол, раскрыл блокнот и написал имя:

Фостер, Джон. Возраст — около сорока. Профессия — бухгалтер (в кавычках). Супруга — Лорейн Фостер. Исчез — 2 дня назад. Подозрение — обман, бегство, возможно, смерть. Мотив — деньги. Возможно, не только они.

Потом перешёл к архивам. Сначала — городская база. Поиск по имени. Джон Фостер — таких десятки. Но один совпадал по адресу, который дала Лорейн. Пентхаус в районе Сансет-Бульвар. Дорогой. Очень. Для обычного бухгалтера — слишком.

Звоню Рику Гарвею, бывшему копу, ныне — информатору. Он должен мне одолжение. С прошлого дела, где его шеф пытался сплавить улику под ковёр.

— Рик, пробей мне Фостера. Джона. Живёт в пентхаусе на Сансете. Говорят, бухгалтер.

— Если это тот Фостер, о котором я думаю... он не просто считает копейки. Он держит книги для Фрэнки Тарелли.

— Вот и дерьмо, — сказал я.

— Полное. Тарелли не прощает долгов. Или предательства. А если Фостер исчез, значит, запахло и тем, и другим.

Я повесил трубку. Фрэнки Тарелли — имя, которое в Лос-Анджелесе произносят шёпотом. Владелец трёх казино, двух борделей и половины Восточного побережья. Его бухгалтер исчезает — это не просто случай. Это взрыв, который ещё не прогремел.

Я глянул на часы. Пора двигаться. Если Фостер действительно ушёл — может быть, у меня ещё есть шанс найти его раньше, чем люди Тарелли. Если нет — придётся искать тело.

Пока я надевал плащ, взгляд упал на дверь, где только что сидела Лорейн. На коже всё ещё ощущался её аромат — сладкий, липкий, опасный. Как мед на капкане.

Я выключил свет и вышел. Дождь шёл сильнее. Город снова становился чёрно-белым — как старый нуар-фильм. Только здесь нет героев. Есть лишь роли. И у меня — роль охотника. Или жертвы.

Это зависит от того, что я найду за следующей дверью.

Эпизод №2

Лос-Анджелес не прощает ошибок. Здесь ты либо шаг вперёд — либо уже труп в канаве. Особенно если ты имел дело с Фрэнки Тарелли. А Джон Фостер, как оказалось, имел. И не просто так — он был у него правой рукой. Бухгалтер, который знал больше, чем любой адвокат и лучше, чем любовница. Я бы даже сказал, больше, чем сам Тарелли.

Я направился в пентхаус Фостеров, тот самый, что на Сансет-Бульвар. Дом на двадцать этажей, с консьержем, который носит бабочку даже в три ночи. Меня пропустили после того, как я показал удостоверение и сунул двадцатку. Портрет Джексона открывает двери лучше, чем ордер.

Квартира была на последнем этаже. Вид на город — как на открытке. Огни Лос-Анджелеса блестели внизу, как драгоценности, упавшие с чужой шеи. Я подошёл к двери, проверил замок. Отперлось легко. Либо Джон ушёл в спешке, либо у кого-то ещё был ключ.

Внутри пахло пустотой и чем-то ещё... хлором. Слишком чисто. Неестественно чисто. Как будто кто-то хотел стереть не просто пыль, а саму память о присутствии.

Я прошёлся по гостиной. Всё было на своих местах: диван, кофейный столик, журналы — последний номер датирован тремя днями назад. Камин холодный. На полу — ковёр, на нём ни пылинки. Я присел, провёл рукой. Чисто. Слишком чисто.

Я пошёл на кухню. В раковине — ни одной чашки. В холодильнике — только вода, молоко и лимон. Стеклянная бутылка «Абсолюта» на треть пуста. Рядом — бокал с остатками чего-то янтарного. Пахнет виски. Капля на краю уже засохла.

Я продолжил осмотр. Спальня — аккуратная, как выставочный зал. Кровать застелена, подушки на месте. Шкафы открыты. Одежда развешана ровно. Но нижняя полка пуста. Я выдвинул ящик прикроватной тумбочки. Пусто. Следы отсутствия — такие же красноречивые, как улики. Кто-то уезжал. Быстро. Но старался не оставить ни следа.

Я вернулся в гостиную. Сел на корточки возле дивана, инстинктивно заглянул под него. Что-то блеснуло в темноте. Потянул — пуговица. Костюмная. Тёмно-синяя, с капелькой запекшейся крови на краю.

Я достал её, положил на ладонь. Такая не оторвётся просто так. Особенно если учесть, что всё остальное — стерильно. И если это кровь — то, возможно, Фостера. Или кого-то ещё.

Я обошёл квартиру снова. На этот раз медленно, как палач перед приговором. Остановился у окна. На стекле отпечаток — чей-то палец. Едва различимый. Слишком высокий, чтобы быть Лорейн. Может, муж. Может, кто-то другой.

Я потянулся к занавеске — и тут уловил тонкий, почти незаметный запах. Отбеливатель. Свежий. Недавний. И ещё что-то... медный привкус крови, смешанный с аммиаком. Как в морге. Кто-то убирал тщательно. Профессионально. Но идеальной чистоты не бывает — не в этом городе.

Я вышел на балкон. Сигарета во рту, зажигалка — в кармане. Поджёг, затянулся. Улицы внизу казались далекими и нереальными. Машины — игрушками, люди — тенями. Здесь, на высоте, всё было чужим. Как и сам этот дом.

На балконе стоял пепельница. Из чёрного стекла. В ней — пара окурков. Один — с ярко-красной губной помадой. Не Лорейн. У неё оттенок — тёмнее, ближе к винному. А этот — вызывающе вишнёвый. И губы, судя по отпечатку, полные. Молодые.

Женщина была здесь. Совсем недавно. А если точнее — кто-то с ней. Возможно, в ночь исчезновения Джона. Возможно, именно тогда и сорвалась эта пуговица.

Я вернулся внутрь, закрыл за собой балконную дверь. Напряжение нарастало, как гул в висках перед дракой. Всё это — постановка. Пентхаус был вылизан до блеска. Но пуговица, помада и запах отбеливателя — слишком много следов для "случайности".

Я присел в кресло и закрыл глаза. Передо мной всплыла картина. Джон — не просто бухгалтер. Он знал схемы Тарелли, держал коды, доступы, возможно — шантажировал. И, может быть, решил исчезнуть. С кем-то. С деньгами. Но кто-то узнал. И начал стирать следы.

Я глянул на часы. Почти два ночи. Этот город не спит. Особенно когда речь идёт о деньгах и крови.

Я оставил всё как было. Не стал закрывать дверь. Пусть кто-то зайдёт. Если он следит — пусть знает: я уже близко. А если не следит — значит, я ещё не попал в фокус. Но это — вопрос времени.

Спускаясь в лифте, я вспомнил лицо Лорейн. Её фальшивую тревогу. Слёзы. И запах жасмина. Она знала больше, чем сказала. А может, знала всё. Может, даже... участвовала. И тогда весь этот спектакль — просто способ найти Джона раньше других. Или убедиться, что он действительно исчез.

На выходе меня окликнул консьерж.

— Всё в порядке, сэр?

— Блеск, — сказал я. — Просто уборка на высшем уровне.

Он улыбнулся, не понимая, что я имел в виду. И не нужно. Его дело — открывать двери. Моё — распахивать их в чужие тайны.

На улице дождь закончился. Асфальт блестел, как жирная сковорода. Я завёл «Форд», включил фары и выехал на Бульвар.

Фостер исчез. Но его тени остались. В пуговице. В губной помаде. В отбеливателе, которым пытались стереть правду.

Я не знал ещё, куда приведёт этот след. Но знал точно — кто-то очень не хотел, чтобы я его нашёл.

И значит, я был на верном пути.

Эпизод №3

Рик Гарвей был тем самым копом, который знал слишком много и потому давно перестал играть по правилам. Когда-то он был моим напарником. Потом – информатором. А теперь — просто старым псом, который живёт воспоминаниями, выпивкой и грязными историями, от которых у нормальных людей мутит живот.

Я позвонил ему в четыре утра. Такой звонок — не к хорошему. Но Рик не обиделся. Он был из тех, кто не спит, пока не выпьет вторую бутылку.

— Рено? — голос был сиплый, как труба в джаз-баре. — Знаешь, который час?

— Время, когда умирают плохие новости, — ответил я. — Мне нужно узнать кое-что. Срочно.

— Я весь внимание, друг. Только говори быстро. У меня водка стынет.

Я рассказал ему о пентхаусе, о запахе отбеливателя и пуговице с пятном крови. И, конечно, о Джоне Фостере, бухгалтере, который, как выяснилось, играл с огнём рядом с Тарелли.

Рик помолчал. Потом медленно выдохнул:

— У нас было сообщение. Труп, всплывший в доках три часа назад. Мужчина, возраст около сорока, брюнет. В костюме, но без галстука. Кто-то позвонил с автомата — сказал, что тело плывёт между пирсами. Когда копы приехали — ничего. Пусто. Как будто и не было.

— Кто-то убирает за собой, — сказал я.

— Или стирает дорогу, по которой ты идёшь, — добавил он. — Этот звонок не из тех, что делают случайные прохожие. И тело не из тех, что исчезают сами.

— Есть отчёт?

— Пару строк. Но всё слишком быстро. Патруль даже не успел снять фото. Только записи радиопереговоров. Я скину тебе.

— Ты что-нибудь знаешь о Джоне?

— Только то, что он был у Тарелли на коротком поводке. Вёл счета, гонял деньги по оффшорам, знал, где зарыты трупы — в финансовом смысле. Такие ребята живут хорошо, но умирают быстро. Очень быстро.

Я повесил трубку. Голова звенела от напряжения. Утро только начиналось, а я уже стоял по колено в грязи. Если тело в доках — это Джон, значит, игра почти окончена. А если нет — кто-то играет со мной, как с котом, которому дали мышку на шнурке.

Я сел в машину, завёл двигатель и поехал к докам. В доках воняло солью, нефтью и смертью. Как всегда. Волны медленно бились о сваи, и где-то вдалеке, между грузовыми контейнерами, пели чайки, словно дразня живых. Я знал, что тело было там. Рик не ошибается в таких вещах.

Я нашёл место. Между пирсами — участок ограждённой зоны, куда обычно сбрасывают мусор и старые сети. На досках — пятно, тёмное и липкое. Его уже почти смыло, но опыт глаз не обманешь. Там лежал кто-то. Недолго, но достаточно, чтобы оставить след.

Я прошёл вдоль причала, приглядываясь. Следов почти не было. Только одно — отпечаток ботинка, глубокий, тяжёлый. Мужской. И рядом — след каблука. Женский. Значит, тело не просто исчезло. Его увели. Или унесли. Вдвоём.

Скорее всего — знали, что делали. Может, даже дождались полиции, чтобы убедиться, что всё подчистили.

Я закурил. Дым забивал запах порта, но не глушил тревогу. Если Джон мёртв, почему тело не отдали копам? Чего боится тот, кто его убрал?

Я уже собирался уходить, когда заметил блеск. В воде, среди водорослей, что-то застряло между досками. Я нагнулся. Потянул. Бейдж. Простой, пластиковый. «Торговый дом "Ориент-Лайн"». Имя: «А. Морено». Порванный шнурок. Значит, кто-то был на причале, возможно, стал свидетелем. Или жертвой.

Я сфотографировал бейдж и забрал с собой. Поеду в офис этой конторы. Узнаю, кто такой Морено. Контора "Ориент-Лайн" находилась в паре кварталов от порта, в старом здании с облезшей вывеской и запахом дешёвого кофе в вестибюле. Я представился сотрудником страховой и показал фальшивое удостоверение, которое использовал, когда хотел, чтобы мне не задавали лишних вопросов.

— Морено? — секретарша пожала плечами. — Антонио? Он не вышел сегодня. Третья смена, сторож. Старик, лет шестьдесят.

— Где он живёт?

— Я не могу давать такую информацию...

Я наклонился ближе, достал купюру.

— Он может быть в опасности, — сказал я. — Или уже мёртв. Выбор за вами.

Она взяла деньги, как будто не брала никогда. Потом выдала адрес. В пригороде, недалеко от старой нефтяной вышки. Дом Морено был серый, облупившийся, с покосившимся крыльцом. Я постучал. Тишина. Потом шаги. Дверь приоткрылась, и в щели показалось лицо — смуглое, уставшее, с глазами, в которых сидел страх.

— Сеньор? — шепнул он. — Вы... вы полицейский?

— Не совсем. Я ищу информацию. Вы были вчера ночью на смене?

Он кивнул. Медленно. Как будто каждое движение давалось через боль.

— Я видел тело... Мужчина. Он всплыл у шестого причала. Я позвонил в полицию. А потом...

— Потом?

Он сглотнул.

— Пришли двое. Чёрные костюмы, большие пальцы. Сказали, что я ошибся. Что ничего не было. Один ударил меня. Сказали, если ещё раз увижу, чтобы не говорил. Даже себе. Я... я не хотел проблем...

Я вытащил сигарету, закурил. Морено дрожал.

— Вы никому не скажете?

— Я — нет, — сказал я. — А вот те ребята могут вернуться.

Он молчал. Потом протянул мне фотографию. Снято на старую плёнку. Мужчина, в костюме. Лицо размытое, но очертания — знакомые. Фостер?

— Я успел щёлкнуть через окно сторожки. Не знаю зачем. Наверное, испугался.

— Это может спасти тебе жизнь, — сказал я и убрал фото в карман.

Он не стал спрашивать, как. И я не стал объяснять. Потому что в этом деле всё объяснение — это выстрел в темноте. На улице снова пошёл дождь. Я сел в машину, включил дворники. Фостер мог быть мёртв. А может — это был двойник. Или спектакль. Кто-то показал тело, чтобы его кто-то другой подумал, что он мёртв.

Я поехал обратно в город, и в голове вертелась мысль: если тело убрали — значит, кому-то выгодно, чтобы Джон Фостер продолжал числиться среди живых. Или наоборот — чтобы его смерть не стала официальной. Потому что официальная смерть — это протоколы, следствие, копы. А кто-то не хочет ни одного из этих пунктов.

И если я найду этого кого-то — возможно, пойму, кто вычеркнул Джона Фостера из списка живых. Или почему его имя всё ещё пульсирует в каждой грязной улочке этого города.

В любом случае, я уже был слишком далеко, чтобы остановиться.

Эпизод №4

В Лос-Анджелесе ночь — это не просто время суток. Это живое существо. С чёрными лапами, прячущими в себе угрозы, и с голосом, звучащим из телефонных трубок в три утра.

Я вернулся домой около половины четвёртого. На ботинках — грязь с доков. На куртке — запах дешёвого кофе из закусочной у пирса. В голове — фотография, которую дал мне Морено. Размытое лицо, возможно — Джона Фостера. А может, и вовсе не он. В этих делах правда — это то, что держится на крови, лжи и дробном биении сердца.

Я скинул плащ на вешалку, открыл ящик и вытащил бутылку. Плеснул в стакан, выпил, и только собрался сесть, как зазвонил телефон.

Не мобильный. Стационарный. Тот самый, что я держу на случай, если хотят поговорить по-старинке. И когда звонит он — это всегда беда.

— Рено, — сказал я.

На том конце — тишина. Потом — вдох. Глубокий, сиплый. Голос, как из радиопомех, из полузабытого кошмара:

— Оставь Фостера, если жить не надоело.

Пауза. Щелчок. Гудки.

Я медленно опустил трубку. Голос не был знакомым. Но в нём был лёд. Неуговоримый, холодный. Такой голос звучит в переулках, где люди теряют зубы и память.

Я посмотрел на АОН. Цифры — 213-555-4011. Записал в блокнот. Потом взял телефон и проверил по базе. Адрес — будка. Чайна-Таун. Угол Ланкастер-стрит и девятой. Заброшенное место. Старый рынок, парочка дешёвых лавок и бордель под видом массажного салона. Отличное место, чтобы исчезнуть. Или чтобы тебя нашли мёртвым.

Я снова налил. Стук в стекло заставил меня обернуться. Ничего. Только ветка ударилась об окно. Я был на нервах. Город сжимался вокруг, как петля. Кто-то знал, что я ищу. И явно не хотел, чтобы я продолжал.

Но я знал и другое: если тебе угрожают — ты уже на верном пути. В этой работе иначе не бывает. В полшестого я был на месте. Чайна-Таун только начинал просыпаться. Слева — лавка с сушёной рыбой, справа — табачная лавочка с перегаром. А между ними — телефонная будка. Потрёпанная, заклеенная рекламой сомнительных девушек и объявлением о розыске кошки.

Я обошёл её кругом. Снаружи — ничего. Внутри — только старая телефонная книга с вырванными страницами и запах плесени. На стекле — отпечаток ладони. Мужской. Прямо на уровне лица. Я достал платок, снял отпечаток, на всякий случай. Хранил я их не для полиции. Для себя.

На полу — окурок. Сигарета «Пэлл Мэлл». С фильтром. Пахнет дешёвым табаком и злобой. Мало кто курит это дерьмо. Но те, кто курит, — обычно парни с руками, испачканными не только никотином.

Я отошёл на несколько шагов, осмотрел окрестности. Камеры? Ни одной. Неудивительно. Этот угол давно забыт всеми, кроме тех, кто творит грязные дела.

Я купил кофе у пожилой китаянки в киоске напротив. Она посмотрела на меня, как будто видела сквозь плащ и сигарету.

— Что-то случилось? — спросила она. Голос — усталый, но живой.

— Может быть, — сказал я. — Слышали ночью звонок из будки?

Она кивнула. Потом махнула рукой.

— Приходил мужчина. Высокий. Пальто длинное, лицо в тени. Говорил по телефону. Потом ушёл быстро, как будто кто-то ждал его.

— На машине?

— Нет. Пешком. Вниз по улице. Я не видела куда.

Я сунул ей двадцатку.

— Если появится снова — позвоните по этому номеру.

Она взяла визитку и кивнула. В её глазах я увидел понимание. Может, и страх.

Я пошёл в обратную сторону. Может, найду след. След был. Но не там, где я ждал.

На задней стене массажного салона — мелом нарисована стрела. Свежая. Вниз, к переулку. Шутка? Предупреждение? Или ловушка?

Я пошёл. Там, в тени мусорных баков, пахло тухлятиной и бензином. Но кое-что привлекло внимание. Газета. Свёрнута. А внутри — фотография. Та самая, что у Морено. Только эта — с подписью: «Он ещё жив. Но не долго.»

Я выругался. Кто-то играл в игру, в которой я был пешкой. Меня вели. Через пентхаус, доки, будку — к переулку. К этой фотографии.

Зачем?

Я не знал. Но если они хотели напугать — у них почти получилось. Почти. Я не люблю, когда мною играют.

Я вернулся к машине. На лобовом стекле — бумага. Обычный лист. На нём — одна фраза:

"Ты не знаешь, во что влез."

Впервые за долгое время я почувствовал холод в позвоночнике. Не страх. Нет. Я слишком стар для страха. Но предчувствие. То самое, которое возникает, когда за углом — не просто неприятности, а смерть.

Я сел в машину, завёл мотор. Фары выхватили из темноты кошку, которая перебегала дорогу. Она остановилась. Смотрела прямо в меня. Жёлтые глаза, как у демона из старых сказок.

А может, всё это уже было сказкой. Только сказкой, где принцев убивают первыми. А короли — гангстеры.

Я знал, что будет дальше. Кто-то заманивает меня. Медленно, методично. Лорейн? Возможно. Тарелли? Скорее. Или кто-то ещё. Кто-то, кто знает, что Джон Фостер — не просто беглый бухгалтер. А ключ к чему-то большему.

Я тронулся. Впереди был Бенни Мэйсон. Бывший взломщик, теперь торгующий информацией. Он знал подноготную Тарелли, и, может быть, знал, что задумал Фостер.

Но прежде чем добраться до Бенни, мне нужно было подумать. А лучше — выпить. Потому что если кто-то угрожает ночью, через будку в Чайна-Тауне, значит, он не просто пугает. Он предупреждает.

И такие предупреждения не повторяют.

Эпизод №5

Бар «Сломанная скрипка» находился в таком районе, куда не ходят за хорошими винами и приятной беседой. Здесь разливали яд в стаканах с трещинами, играли джаз, который мог довести до слёз даже глухого, и дрались за углом из-за женщины, которая не стоила даже дешёвых сигарет.

Именно поэтому я туда и пошёл.

Бенни Мэйсон сидел на своём обычном месте у бара. Перед ним — стакан бурбона и пачка дешёвых сигарет. Бенни был бывшим взломщиком — в своё время мог вскрыть сейф быстрее, чем ты успеешь сказать "судимость". Потом ушёл в информаторы. Теперь он знал всё, что творилось в подбрюшье Лос-Анджелеса. От того, кто кого слил, до того, кто с кем спал и почему это плохо закончилось.

— Рено, — кивнул он, не поворачиваясь. — Присаживайся. Бурбон ещё не остыл.

Я сел. Прокуренный воздух бара был густым, как омут. Музыка лилась с граммофона, старый саксофон звучал, будто умирал.

— Ты знаешь, зачем я здесь, — сказал я.

Бенни усмехнулся:

— Все приходят ко мне по одной причине. Только имена меняются. Деньги, трупы, женщины... а иногда всё сразу.

Я молчал. Он вздохнул, отпил, и заговорил тихо, почти шёпотом:

— Фостер решил сыграть в свою игру. Умный был, чёрт возьми. Не просто бухгалтер. Он был у Тарелли не то чтобы доверенным лицом, а чертовым замком на сейфе. Знал всё. Все счета, все ходы, все кодовые имена. Даже те, о которых сам Тарелли забыть мечтал.

— А теперь он исчез, — сказал я. — И все будто начинают нервничать.

— Нервничать? — Бенни хмыкнул. — Это не то слово. Когда Тарелли узнал, что Фостер пропал, он устроил мясорубку. Двоих своих приближённых закопал под автостоянкой в Инглвуде. А третьему прострелил колени. Думаешь, просто так? Нет, он уверен, что его кинули. А когда гангстер думает, что его кинули, он не зовёт адвоката. Он зовёт парней в перчатках.

Я кивнул. Всё это укладывалось в цепочку.

— Фостер ушёл с деньгами?

— С большими деньгами. Не просто парой пачек из кассы. Говорят, он собрал все коды, вывел из оффшоров миллионы. По слухам, планировал уехать. Не один. С женщиной.

— С Лорейн?

Бенни криво улыбнулся. Вид у него стал как у человека, который знает шутку, но не смеётся.

— Нет, не с Лорейн. С другой. Моложе, горячее, глупее. Такая, что верит в любовь за наличные. Фостер собирался исчезнуть вместе с ней. Мехико, потом, возможно, Аргентина. Или Тринидад. Неважно. Главное — чтобы подальше от Тарелли и всех, кого он может купить.

Я налил себе. Алкоголь жёг горло. В этом деле начинало вырисовываться нечто большее, чем просто измена.

— У тебя есть имя? — спросил я.

— Пока нет. Но есть намёки. Работала в стрип-клубе. Где-то на Ист-Сайде. Говорят, у неё была губная помада такого яркого вишнёвого цвета, что после поцелуя мужики видели звёзды. И небо. И потом — только потолок. Иногда в морге.

Я вспомнил окурок с вишнёвой помадой из пентхауса Фостера. Она была там. Возможно, в ту самую ночь.

— Знаешь название клуба?

— «Голубой Лис». Знаешь его?

— Знаю. Вход под аркой, охранник с лицом бетонной стены, а на сцене — иллюзия рая на фоне ада.

— Вот там она танцует. Или танцевала. Говорят, после пропажи Фостера она исчезла на пару дней. Потом вернулась — как ни в чём не бывало. Но с глазами, в которых вместо зрачков — страх.

Я встал. Бенни не стал меня останавливать. Только добавил, прежде чем я ушёл:

— Осторожнее, Вик. Это дело пахнет не просто грязью. Оно пахнет смертью. Такой, от которой не отмоешься. Даже если выживешь.

Я кивнул. Дал ему купюру. Он взял — не потому, что хотел, а потому что так принято.

На выходе из бара я закурил. Ветер подул с океана, принёс запах водорослей, соли и чего-то гниющего. Этот город всегда пахнет так, когда ты подходишь к опасной черте.

«Голубой Лис» ждал впереди. Вишнёвая помада, танцовщица и чемодан с деньгами. Всё складывалось. Фостер играл высоко. Может, слишком высоко.

Но у меня был козырь. Я ещё был жив. А значит — у меня было время. Немного, но достаточно.

Я сел в машину, включил фары и двинулся к клубу.

Там, возможно, ждал ответ. Или пуля. Иногда одно и то же.

Эпизод №6

Мотель на окраине Лос-Анджелеса выглядел так, будто и сам устал от жизни. Выцветшая вывеска, мигающая неоном, обещала «уют и покой», но вместо этого пахло плесенью, одиночеством и чем-то ещё — медленно умирающим. Здесь никто не спрашивал имён, не интересовался датами, и тем более не задавал вопросов. Здесь прятались от правды, полиции и самих себя.

Регистр на стойке был старым, покрытым пятнами от кофе и, возможно, крови. Я показал дежурному значок — не настоящий, но достаточно убедительный, чтобы тот не задавал лишних вопросов. Он сунул мне тонкую папку с записями. В одной из строк стояло знакомое имя:

Джон Фостер. Комната 16. Заселился двое суток назад. Один.

Я направился туда. Коридор был узким, как глотка бутылки, и пахнул сыростью. Каждый шаг отдавался глухо, как в склепе. Дверь 16-я. Замок давно просил замены, и открыть его кредиткой было делом пары секунд. Я вошёл.

Комната встретила меня тишиной и пустотой. Но не той спокойной пустотой, что бывает, когда кто-то просто уехал. Это была пустота насилия. Воздух — тяжёлый, пропитанный потом, алкоголем и страхом. Комната была в беспорядке — не как после пьянки, а как после борьбы.

На полу — осколки стакана. В углу — смятая простыня с пятнами, слишком тёмными, чтобы быть вином. На тумбочке — пустая бутылка виски. “Old Crow”, дешёвый, как последнее оправдание. Кто-то пил, но не ради удовольствия — чтобы забыть или собраться с силами.

Я подошёл ближе. На полу — след от каблука. Женский. Изящный, острый. Около кровати — порванная блузка. Шёлк, дорогой, с оторванной пуговицей. На ткани — след тонального крема и запах жасмина. Тот самый, что я чувствовал у Лорейн. Но это был не её размер. Эта блузка принадлежала другой.

Я подошёл к зеркалу. Оно было треснутое. В трещинах — остатки пудры и... губной помады. Цвет — насыщенная вишня. Та самая, что я уже видел — в пепельнице пентхауса. У балкона. Там, где кто-то целовал или оставлял след специально. Может, предупреждение, может, призыв.

На столике — пепельница. В ней — три окурка. Один с красной помадой, другой — без, мужской, третий — наполовину сломанный. Как будто выдернули изо рта, когда началась драка.

Я сел на край кровати. Стукнул себя по лбу.

— Ты что, Вик, решил играть в Ромео? — пробормотал я.

Я осмотрел стол. В ящике — ничего. Но под столешницей, на изнанке, приклеен листок бумаги. Тонкий, как чек. Я оторвал. Там — кривыми буквами от руки:

«Она говорит, что любит. Но она первая сдаст. Если не вернусь до полуночи — считай меня мёртвым. Деньги под кроватью.»

Я заглянул под кровать. Пусто. Ни чемодана, ни сейфа, ни даже пыли. Кто-то уже был здесь. Раньше меня. И знал, что искать.

Вздохнул. На стене — пятно. Пальцами провёл — липкое. Запах — кровь. Свежая. Или почти. Кто-то был ранен. Возможно — Фостер. Возможно — его вишнёвая пассия. Или тот, кто пришёл за ними.

Я огляделся в последний раз. На полу валялась пуговица. Белая, перламутровая. Возможно, от той самой блузки. Я поднял её, сунул в карман.

У выхода остановился. Обернулся. Комната всё ещё молчала. Но теперь в этом молчании был крик. Беззвучный. Как у людей, которых больше не услышат.

Я вышел в коридор. Дежурный всё ещё дремал у стойки. Я вернулся, показал фото, которое получил от Морено.

— Этот парень снимал номер. Ты его видел?

Он прищурился, потом кивнул.

— Был. С девушкой. Высокая, блондинка, помада — как у шлюх на Рождество. Вишнёвая. Они кричали. Потом она ушла. Сумка у неё была тяжёлая. А он остался. Через час — кто-то ещё зашёл. Не видел кто. В капюшоне.

— Что было потом?

— Ничего. Тишина. А потом — никто не выходил.

Я заплатил ему двадцатку и вышел. Ночь медленно стекала в утро. Лос-Анджелес снова натягивал на себя маску благопристойности, скрывая под ней кровь и ложь.

Я сел в машину. На панели замигал индикатор — кто-то следил. Я вышел, осмотрел днище. Жучок. Простой, но работающий. Я сорвал его, бросил в мусорный бак.

Кто-то уже знал, что я был в мотеле. Значит, скоро последуют вопросы. А может — кулаки. Или пули.

Но теперь я знал больше. Я знал, что вишнёвая помада была там. Что Фостер оставил записку. Что была драка. И что кто-то унёс деньги.

Я не знал только одного — был ли Фостер ещё жив. Но по комнате, по её запаху, по следам — мне казалось: он борется. Или боролся. До последнего.

Я закурил. Табак скрипел на зубах.

Вишня здесь была точно с гнильцой. И я собирался выжать из неё весь сок. До последней капли.

Эпизод №7

В Лос-Анджелесе рассвет — это не обещание нового дня, а просто ещё один способ показать тебе, насколько ты устаёшь от этой жизни. Серый, тусклый, с редкими проблесками солнца сквозь смог и грязные окна дешёвых мотелей. Я вышел из «Розы Тропика» — так назывался этот притон, где Джон Фостер провёл свои последние часы — и почувствовал, как улица медленно приходит в движение. Магазины открывались, машины рычали, а город — как будто только нащупывал свои кости.

Я свернул за угол, собираясь добраться до своей машины, когда заметил: две тени. Они отделились от стены, как будто всегда были там. Один высокий, с лицом, которое давно не видело улыбки. Второй — низкий, с руками, как окорока, и холодными глазами. Костюмы у обоих были как под копирку: тёмные, дорогие и неприятные.

— Доброе утро, мистер Рено, — сказал высокий. Голос вежливый, почти дружелюбный. Только вежливость эта была как у расстрельной команды перед залпом.

— Утро-то доброе, — ответил я, — а вот вы двое не похожи на его часть.

Низкий шагнул ближе, положил руку мне на грудь. Не толкнул, нет — просто дал понять, что у него планы. На меня. На этот день.

— С нами пойдёшь, — сказал он. — Босс хочет поговорить.

— Не люблю разговоров до завтрака.

— Ты не на диете? — усмехнулся высокий. — Тарелли беспокоится. Ты копаешь. Глубоко. Может, пора сделать паузу, а?

Я посмотрел на них. Руки держались свободно, но я знал — под пиджаком у каждого по стволу. И не просто для красоты. А я, дурак, даже не взял свою пушку из машины. Оставил в бардачке. Потому что думал, что день только начинается.

— Ладно, — сказал я. — Поехали. Но если у вас в машине играет поп-музыка, я выйду на ходу.

Они усмехнулись. Привели меня к чёрному «Крайслеру». Салон был чистым, как операционная. Запах — дорогой кожи и дешёвой угрозы.

Мы ехали молча. Улицы промелькивали, как кадры из старого нуарного фильма. Один из тех, где герой курит слишком много, а умирает слишком быстро.

Я ожидал, что привезут к Тарелли. Но мы остановились у полицейского участка на Саут-Хилле. То ли прикрытие, то ли издевка. Они вывели меня из машины, повели через боковой вход, и я вдруг понял: они не просто парни Тарелли. Они — копы. Или были когда-то. А теперь — кто знает.

На лестничной площадке стоял детектив Хорн. В пальто, будто снятом с покойника, и с лицом, которое я знал слишком хорошо. Когда-то мы делили женщину. Потом — улики. Потом — презрение.

— Рено, — сказал он. — Всё ещё играешь в сыщика?

— А ты всё ещё играешь в честного полицейского?

Он усмехнулся. Губы тонкие, почти женские, но смеялись они, как лезвие по коже.

— Зачем ты роешься в этом деле? — спросил он. — Тебя никто не просил. Мог бы спокойно пить бурбон, писать фальшивые отчёты, шантажировать неверных мужей...

— Но я выбрал Фостера.

— Плохой выбор. Он был гнилью. Он предал всех, кому клялся. Жена, любовница, босс. Такие не стоят пули.

— А ты теперь судья?

— Я теперь — тот, кто может тебя спасти. Если ты отступишь. Прямо сейчас.

Я шагнул ближе. Мы были нос к носу. Его дыхание пахло мятой и злостью.

— Почему ты на их стороне, Хорн? — спросил я. — Когда ты продался?

Он не ответил. Только отступил и жестом приказал парням выйти. Мы остались вдвоём. Комната была пустая, серые стены, как в морге. Я видел его глаза. Они говорили больше, чем он сам когда-либо скажет.

— Ты не понимаешь, — наконец сказал он. — У Тарелли есть власть. Деньги. Люди. Ты — одиночка с прошлым и бутылкой. Он не боится тебя. Но может решить, что ты мешаешь. И тогда тебе даже смерть покажется спасением.

— Я не остановлюсь, Хорн. Слишком далеко зашёл.

Он кивнул. Медленно. Будто это был приговор.

— Тогда не говори, что я тебя не предупреждал.

Он вышел. Я остался один. В коридоре послышался звук закрывающейся двери. Звук, как последняя точка в записке самоубийцы.

Я вышел через чёрный ход. Никто меня не остановил. Улицы снова дышали грязью и бензином. Воздух был тяжёлым. Как молчание перед бурей.

Я знал, что теперь всё изменилось. Это уже не просто поиски пропавшего мужа. Не просто деньги. Не просто женщина с запахом жасмина и глазами, как тёмный ром.

Это война.

И я, как всегда, один на один с городом. С его тенями, ложью и теми, кто считает, что жизнь можно купить за пачку долларов.

Я закурил. Табак шершаво скользнул по нёбу. Я знал, что следующее утро может не наступить. Но если оно всё-таки будет — я встречу его с пистолетом в руке и правдой, которую никто не хочет слышать.

Потому что я Вик Рено. И в этом городе, если кто-то должен умереть — сначала он встречается со мной.

Эпизод №8

Когда я вернулся в офис, небо над Лос-Анджелесом уже серело. Утро подкрадывалось из-за горизонта, как бродяга в чужом районе — медленно, без уверенности, будто зная, что ему тут не рады. Город ещё не проснулся, но его дыхание уже чувствовалось — в далёком гуле машин, в запахе мокрого асфальта, в напряжении, что висело в воздухе, как провода на заброшенном складе.

Я поднялся по скрипучей лестнице, в кармане покачивался ключ. Офис пах пылью, сигаретами и прошлыми ошибками. Я знал этот запах слишком хорошо.

Но стоило мне вставить ключ в замок, как я понял — что-то не так.

Щелчок. Легче, чем обычно. Замок был вывернут. Не сломан, нет. Кто-то возился с ним аккуратно, как вор с серийным номером сейфа. И этот кто-то вошёл внутрь, пока меня не было.

Я медленно приоткрыл дверь. Изнутри потянуло холодом — не физическим, а тем самым, что ощущаешь спиной, когда заходишь в чужое жилище, думая, что оно твоё.

Свет не горел. Окно было приоткрыто. Шторы колыхались, как в дешёвом фильме про призраков. Внутри было тихо. Иначе не бывает, когда место перерыли насквозь и ушли, не хлопнув дверью.

Я зажёг свет.

Мой стол был разворочен, как тело после вскрытия. Бумаги — разбросаны, ящики выдвинуты, книги валялись на полу. Я подошёл ближе. Личные записи, наброски, кассеты — всё просмотрено, прочитано, перетасовано. Но не украдено. Это был не грабёж. Это был поиск.

Кто-то хотел знать, что я уже знаю. Что у меня есть. А может, что я ещё не понял.

Я поднял одну из кассет, лежащих на полу. Старая, чёрная, с наклейкой: «ФОСТЕР — МОТЕЛЬ». Её я не помнил. Вряд ли сам так подписал. Значит, кто-то оставил. Подбросил. Или забыл.

Я включил магнитофон.

Первые секунды — тишина. Потом — щелчок. Скрежет. Мужской голос, севший, будто говорил из-под воды:

— Если ты это слушаешь… значит, я уже ушёл. Или мёртв. Или оба варианта сразу. Лорейн — не та, за кого себя выдаёт. Но и я — не тот. Все мы играем. До тех пор, пока не проливается кровь…

Я нажал на паузу. Голос был Фостера. Точно. Я слышал его пару раз — на фото, в рассказах, в отголосках других голосов. А теперь — вот он, на плёнке. Мёртвый или живой — но говорящий.

Я сунул кассету в карман. Это был ключ. Один из.

Повернулся — и замер.

На столе, между моим блокнотом и пепельницей, лежал лист бумаги. Плотный, дорогой. Из тех, на которых пишут письма, которые никто не читает. В центре листа — всего три слова:

Она врёт. Ты — следующий.

Шрифт — печатный. Напечатано на машинке. Стильный ход. Угроза с налётом ностальгии. Бумага пахла. Лёгкий, еле уловимый аромат. Но я знал его. Не спутать. Жасмин.

Я вспомнил первый день, как она вошла ко мне в офис. Шлейф духов, тонкий, почти интимный. Тогда я подумал, что в этом запахе есть что-то опасное. Ошибся. Опасным был не аромат. Опасной была она.

Лорейн.

Я подошёл к окну. Во дворе пусто. Только старая кошка перешла через мусорный бак и исчезла в тени. Мир был тёмен, и только в офисе горел свет — как маяк для тех, кто потерялся в своих собственных следах.

Я снова оглядел комнату. Кто-то рыскал здесь. Искал. Но не нашёл. Или, наоборот, нашёл — и решил поиграть.

В ящике стола, под двойным дном, я хранил маленький пистолет. «Кольт детектив спешл», надёжный, старый друг. Я проверил — полный барабан. На всякий случай сунул в кобуру за поясом.

Выйти из этого дела по-хорошему уже не получалось. Угроза в записке, жасмин, кассета с голосом мертвеца — всё указывало на то, что я стал слишком важным элементом в чужой игре.

И если кто-то думает, что я легко сдамся — он не знает Вика Рено.

Я налил себе виски. Тёплый, пряный, он обжёг горло, как обещание мести. Я выпил и сел.

Списал всё, что нашёл: кассета, голос, угроза, запах. Всё указывало на Лорейн. Но было слишком очевидно. А Лорейн не из тех, кто делает очевидное. Она играет в долгу. В шахматы. В кровь.

Я достал блокнот. Открыл на первой странице. Там было написано: «ФОСТЕР. ЖИВОЙ?» Сейчас я добавил:

ЛОРЕЙН. ЛЖЁТ? ЗАЧЕМ ОНА МЕНЯ НАНЯЛА? ЧТО НА САМОМ ДЕЛЕ ПРОПАЛО — МУЖ, ДЕНЬГИ ИЛИ КОНТРОЛЬ?

Я знал, что за этим кто-то стоит. Может быть, сам Фостер. Может, Тарелли. А может, женщина с глазами, как у дикобраза — красивая, но вся в иглах.

На улице заплакал дождь. Мелкий, как шёпот. Он шёл по стеклу, стирая мой отражённый силуэт, как если бы хотел вычеркнуть меня из этой истории.

Я посмотрел на записку в третий раз. Потом сложил её и убрал в конверт.

Она врёт. Ты — следующий.

Что ж, подумал я, если я и следующий, пусть подождут своей очереди. У меня ещё есть вопросы.

И один-единственный ответ, за которым я пойду до конца.

Эпизод №9

Лос-Анджелес начинал вечереть. Улицы подёрнулись оранжевым дымом заката, небо было цвета старой простыни, выстиранной в пепле. Ветер с океана гнал по асфальту обрывки газет, обрывки жизни, обрывки надежды. Город снова надевал маску — как женщина, которую слишком часто били: всё та же улыбка, только с фальшивыми зубами.

Я ждал Лорейн в кафе «Фаррелли». Старое место на углу, с облупленной вывеской и кофейником, который кипел круглые сутки, будто пытался сварить ответ на вопрос: зачем всё это? Здесь не задавали вопросов. Здесь просто приносили кофе — и если ты просил виски, тебе наливали из бутылки под стойкой, прикрытой сломанным меню.

Я сидел за углом, спиной к стене. Привычка. Иногда это спасает жизнь, чаще — просто помогает не терять лицо, когда в тебя целятся.

Лорейн вошла, как обычно — не глядя по сторонам, не поправляя платье. Она была из тех женщин, которые не проверяют своё отражение — потому что знают, что оно в порядке. На ней был тёмно-синий костюм, строгий, почти деловой. Волосы собраны в пучок, серьги — жемчужины. Её образ кричал: «я вдова, я страдаю», но глаза, чёрт побери, глаза говорили другое. Они светились — не любовью, не страхом, а азартом. Таким, как у игроков, сидящих за столом в ту ночь, когда всё поставлено на зеро.

— Рено, — сказала она, садясь напротив. — Я удивлена, что ты ещё жив.

— Это Лос-Анджелес, Лорейн. Здесь умереть — дело скучное. А жить — настоящий подвиг.

Она усмехнулась. Попросила кофе. Официант принес две чашки, и я заметил, как Лорейн достала из сумочки фляжку и плеснула в свою порцию что-то янтарное.

— Всё-таки виски? — спросил я.

— Лучше, чем правду, — сказала она. — Особенно, когда речь идёт о Джоне.

Я кивнул. В её голосе не было фальши. Или она научилась прятать её так глубоко, что даже я не видел.

— Кто была она, Лорейн? — спросил я. — Та, с вишнёвой помадой? Та, с которой он собирался сбежать?

Она посмотрела в чашку, как будто на дне была карта сокровищ.

— Эшли, — сказала она. — Танцовщица. Блондинка с глазами, как у стеклянной куклы. Джон был... не то чтобы влюблён. Он был одержим. Как ребёнок игрушкой, которую не дают. Он говорил, что она — шанс на свободу. Что она не задаёт вопросов. Что с ней он может начать заново.

— А с тобой не мог?

— Со мной он не начинал, Рено. — Она сделала глоток. — Я была не женой. Я была условием. Нас связал контракт, не чувства. Джон был нужен мне, как проводник в его мир. Он вёл счета, он знал людей. Через него я входила в круги, где пахло деньгами, не духами. А потом — он устал быть инструментом. Захотел стать дирижёром.

— И ты дала ему уйти?

Она посмотрела на меня, и в её взгляде был лёд.

— Нет. Я не дала. Я пыталась остановить. Предупредить. Но он уже ускользал. Через постель, через ложь, через чужие объятия. Он отдал коды Эшли. Деньги — ей. А меня оставил здесь, с долгами, с мафией за спиной и с воспоминаниями, от которых хочется выстрелить себе в висок.

— А теперь ты хочешь, чтобы я нашёл его.

— Я хочу, чтобы ты понял, Вик, — сказала она, наклоняясь ближе, — я не единственная женщина в его жизни. Но я точно последняя.

Я замер. Её голос не дрогнул. Её пальцы не сжались. Она говорила это, как читают надгробную эпитафию.

— Значит, ты знаешь, где он?

— Пока нет, — сказала она. — Но ты ближе, чем думаешь. И если ты не умрёшь раньше — ты его найдёшь.

— И что тогда?

Она посмотрела на меня, медленно достала сигарету, прикурила. Дым поднялся между нами, как вуаль.

— А тогда, Вик… ты поймёшь, зачем я тебя наняла.

Я допил кофе. Он был горький. Но не такой горький, как правда.

Она встала, достала из сумочки бумажник, положила двадцатку на стол.

— Береги себя, Рено. В этом городе никто не доживает до счастливого конца.

Я смотрел, как она уходит. Её силуэт растворялся в сумерках, в пелене дыма и одиночества. За окном вечер стал холоднее. Где-то далеко выла сирена. Где-то ближе — плакала женщина. Или просто капала вода с кондиционера.

Я остался один за столом. С чашкой, в которой холоднел кофе. И с фразой, которая не выходила из головы.

Я — не единственная. Но точно последняя.

Теперь я знал: у этой истории не будет хэппи-энда.

Но я всё равно продолжу. Потому что я Рено. И в этом городе, если кто-то собирается умереть — он обязательно зайдёт в моё кафе перед этим. Или я — в его.

Эпизод №10

«Голубой Лис» стоял на углу Шестой и Плимут, за мутным стеклом витрины которого вяло крутилась неоновая надпись: «Открыто». На витрине красовалась полуобнажённая женщина с хвостом лисы и глазами, в которых горело обещание удовольствия без обязательств. Вывеска подмигивала редким клиентам, как усталая проститутка в два часа ночи: криво, тускло, обречённо.

Я вышел из машины, бросил взгляд на улицу. Пара подозрительных типов торчала у автомата с газировкой, по диагонали от клуба — круглосуточная аптека, где продавали больше снотворного, чем аспирина. Ветер гнал по асфальту старые пачки сигарет и чужие признания. Утро ещё не наступило, но ночь уже чувствовала себя неуютно.

Охранник у двери был двухметровой стеной в тёмных очках и чёрной куртке. Под ней, судя по складке на боку, торчал пистолет. Он смерил меня взглядом, как мясник — сомнительный кусок ребра.

— У нас сегодня закрытый вечер, — буркнул он.

— А у меня сегодня личное дело, — сказал я, показывая значок частного детектива.

Он не впечатлился. Но отступил, посмотрел в сторону барной стойки, кивнул кому-то. Меня впустили. Или позволили войти, чтобы потом вышвырнуть. Живым — если повезёт.

Внутри пахло табаком, потом, дешёвым спиртным и отчаянием. Музыка — вульгарный джаз с переборами саксофона — лилась с потолка. Девушки танцевали, как будто пытались не столько соблазнить, сколько забыться.

Я сел за столик ближе к сцене. Заказал бурбон. Пил медленно, наблюдая. Она вышла не сразу. Не торопилась. Как человек, уверенный, что его всё равно дождутся.

И я дождался.

Эшли.

Блондинка с ногами, на которых можно было бы строить мосты. Кожа цвета шампанского, волосы — как расплавленное золото, губы — вишнёво-красные, как след на стакане с виски. Она двигалась так, будто танец был её настоящим языком, а всё остальное — всего лишь фон.

Когда музыка смолкла, она ушла за кулисы. Я поставил стакан, вытер губы салфеткой и направился следом. Администратор попытался что-то сказать — я показал значок и пошёл мимо. Так уверенно, что он не рискнул остановить.

В гримёрке пахло пудрой, потом и сладкой тревогой. Эшли сидела перед зеркалом и поправляла макияж. Она увидела меня в отражении, но не обернулась.

— Тебе чего? — спросила она. Голос был хрипловатый, но не от сигарет. От жизни.

— Ответов, — сказал я. — И, возможно, чемодана с деньгами.

Она обернулась. Сняла ресницы. Теперь передо мной была женщина, не танцовщица. Без маски, без иллюзий.

— Джон тебя послал?

— Нет. Его ищу я. И, по всему, я ближе к нему, чем ты.

— Он мёртв, — сказала она. — Или сбежал. И если ты нашёл меня, значит, скоро найдёшь и его.

— Ты — та самая, да? Вишнёвая помада, мотель, деньги.

Она усмехнулась. Без злости, без страха.

— Да. Я — его глупая мечта о свободе. Он говорил, что мы уедем. Мехико. Новый дом. Новая жизнь. Чемодан с деньгами. Он даже купил билеты. Настоящие. Показал мне. Я верила.

— А потом?

Она потянулась за сигаретой. Закурила. Руки дрожали. Незаметно, но дрожали.

— Потом он исчез. Мы договорились встретиться в мотеле на окраине. Я пришла — он был нервный. Пил. Курил, как проклятый. Сказал, что надо переждать день-два. Потом всё сорвалось. Мы поругались. Он кричал, что я не понимаю. Что всё сложнее. Потом ушёл в ванную. Когда вышел — был бледный. Собрал вещи и сказал, что уходит. Один.

— Ты знала, куда он направился?

— Нет. Он не сказал. Только добавил: «Если что, деньги останутся у тебя. Ты заслужила.»

— И ты осталась.

Она затянулась, посмотрела в потолок.

— Я ждала его. День. Второй. Потом пришли люди. Смотрели, вынюхивали. Я испугалась. Вернулась сюда. Лучше быть ничем, чем мишенью.

— У тебя остался его чемодан?

— Ты думаешь, он оставил мне чемодан, полный налички? — усмехнулась она. — Нет, Рено. Он оставил мне замок. А ключ унес с собой. Но кое-что я нашла.

Она достала из сумки маленький конверт. Протянула мне. Внутри была фотография. Джон, улыбающийся. Позади него — на стене — вывеска бензоколонки. Я знал её. В пустыне, на шоссе 14. Недалеко от заброшенного ранчо. Там прячутся те, кто хочет исчезнуть. Или кто собирается кого-то встретить.

— Он говорил: если исчезну — ищи меня там, — прошептала она. — Я не поехала. Не смогла. А теперь, может быть, и поздно.

Я спрятал фото в карман. Встал.

— Спасибо, Эшли. Если я найду его — спрошу, был ли ты для него мечтой. Или просто способом унести деньги.

Она кивнула. Глаза у неё были сухие. Слёзы давно закончились.

— Если найдёшь его — скажи, что я простила. Но не забыла.

Я вышел. За спиной снова заиграла музыка. Лос-Анджелес продолжал своё вечное представление: танец боли, страсти, вины и денег.

Ветер с улицы обдал лицо. Я закурил.

Фостер был жив. Или был. По крайней мере, недавно. Теперь — он в пустыне. Или под ней.

И я направлялся туда.

С ответами. И, если понадобится, — с оружием.

Эпизод №11

Ночь сгустилась, как ссохшаяся кровь на воротнике пиджака. На углу стояли двое — в одинаковых костюмах, с одинаковыми лицами. Эти лица не запоминаются. Они созданы, чтобы их забывали, а руки, чтобы ломать, когда забываешь правила.

Я вышел из клуба «Голубой Лис», только начал закуривать, как один из них шагнул вперёд. Второй держался позади, молча. Вечерняя тишина разорвалась, как дешёвый костюм на драке.

— Вик Рено? — спросил первый, будто хотел убедиться, хотя знал лучше, чем я сам.

— Зависят обстоятельства, — сказал я, не торопясь с ответом.

— Поехали. С тобой хотят поговорить.

— Кто?

Он пожал плечами, как будто имя не имеет значения. Но я знал. Здесь могло быть только одно имя. Одно имя, которое весит больше, чем сотня жизней. Фрэнки Тарелли.

Я оглянулся на улицу. Никто не спешил вмешиваться. Эта часть города знала, когда отворачиваться.

— У вас есть приглашение? — спросил я, кивая на чёрный «Бьюик», припаркованный в тени.

— У нас есть терпение. Но не на долго.

Он открыл заднюю дверь, как будто предлагал выбрать — сесть добровольно или с ногами вперёд. Я выбрал добровольно. Времена упрямства прошли — вместе с первым разбитым ребром.

Салон был тёмным, кожа холодной. Мы ехали без слов. Город проносился мимо — огни, вывески, закрытые магазины и окна, в которых больше не горел свет. Я смотрел вперёд, на силуэт водителя. У него были руки, как молотки, и шея, как у быка. Он явно не слушал джаз по вечерам.

Через сорок минут «Бьюик» свернул с шоссе на частную дорогу. Белые фонари, как зубы акулы, освещали подъезд к особняку. Дом стоял на холме, обвитый террасами и зарослями дикой лаванды. Окна смотрели на океан — как будто кто-то, кто владеет всем, всё ещё надеется найти в волнах прощение.

Меня вывели через боковую дверь. Коридор был глухим, пол устлан ковром, который стоил больше, чем мой годовой доход. В конце — массивная дверь. Один из парней постучал, не дожидаясь ответа, открыл и кивнул: «Заходи».

Внутри — мягкий полумрак. Комната тонула в сигарах, тени двигались по стенам, как акулы в мутной воде. В кресле у окна сидел он.

Фрэнки Тарелли.

Старик. Седой, сухой, как вяленое мясо. Лицо испещрено морщинами, взгляд — как ледяной обрыв. Он держал бокал с коньяком и смотрел в окно. Даже не повернулся.

— Садись, Вик, — сказал он, — давай не будем играть в скрытность. Я знаю, что ты знаешь.

Я сел. Стул был твёрдый, неудобный. Специально.

— Знаю, что ты ищешь Фостера, — продолжил он. — Знаю, что говоришь с Лорейн. С Эшли. Что покопался в моих деньгах глубже, чем любой бухгалтер. Это тебе не идёт.

— Мне не идёт работать за бесплатно, Фрэнки, — сказал я. — А Лорейн заплатила. Твоя проблема — что ты не успел первым.

Он усмехнулся. Губы тонкие, ссохшиеся.

— Лорейн? Эта стерва? Она хочет крови. Не меньше, чем я. Только у меня — счёт. А у неё — месть.

— И всё-таки вы оба ищете Джона, — сказал я. — А я — между вами.

Он допил коньяк. Поставил бокал. Наконец, повернулся.

— Фостер украл у меня коды. Деньги. Доверие. И даже это дерьмовое чувство стабильности, которое я растил двадцать лет. Ушёл, как вор. С бабой, с мечтой, с чемоданом. Я не прощу.

— А ты думал, что он будет с тобой до конца?

— Я думал, он знает, что происходит с теми, кто предаёт.

Фрэнки подошёл ближе. Его походка была неспешной, но твёрдой. Он посмотрел мне в глаза.

— Найди его, Рено. Живым — приведи ко мне. Мёртвым — привези руку. Я сделаю из неё пепельницу.

— И что я получу?

— Забуду, что ты копал. Простим тебе всю грязь, что ты вытащил. И оставим в покое твой чёртов офис, твою машину и ту сигаретницу на столе, которую ты так любишь.

Я знал, что он не врал. Люди Тарелли не любят многословия. Они любят финал.

— Он не с Эшли, — сказал я. — Он, возможно, уже далеко. А может, ближе, чем ты думаешь.

— Тем лучше, — сказал Фрэнки. — Ты же умеешь искать. И ты уже почти на финише. Не сворачивай.

Он протянул мне папку. Тонкую, чёрную. Внутри — фото. Джон Фостер, два дня назад, в аэропорту. Камера наблюдения. За ним — женщина. Не Эшли. И не Лорейн. Новая фигура.

— Кто она?

— Пока не знаю, — сказал Тарелли. — Но ты узнаешь. У тебя сутки. Потом за дело берутся другие. Те, кто не будет спрашивать.

Я встал. Папку сунул под мышку. Повернулся к двери. Его голос настиг меня, когда я уже касался ручки:

— Вик... если найдёшь его раньше, чем мои ребята — может, и ты не умрёшь.

Я не обернулся. Просто кивнул. Он всё понял.

На выходе улица была такой же тёмной, как и раньше. Только теперь за спиной — не просто ночь. А целая мафия. И передо мной — мужчина, который исчез в тени, оставив за собой кровь, женщин и миллионы.

Я закурил. Сигарета горела медленно, как шрам. Я знал, что будет дальше.

И знал, что назад дороги нет.

Эпизод №12

Фрэнки Тарелли был не просто боссом — он был городом в человеке. В его кабинете пахло кожей, пеплом и страхом. Он не поднимал голос, потому что не нужно было. Каждый, кто его слышал, уже знал: шаг в сторону — и тебя закопают вместе с твоими ботинками.

Когда дверь за мной захлопнулась, я снова оказался в своей шкуре. Пыльной, прокуренной, изъеденной вопросами. Я стоял на краю пропасти, и единственным светом был старый фонарик под названием "честность". А в Лос-Анджелесе это худший из фонарей. Он не освещает путь, он показывает, куда не стоит идти.

В машине я пролистал досье от Тарелли. Камера наблюдения аэропорта: Джон Фостер, в кепке и очках, идёт через зал ожидания. Рядом — женщина, стройная, брюнетка, в короткой кожаной куртке. Лицо частично скрыто. Ни даты, ни времени. Но это был он. Не труп. Не призрак. А Джон. Живой. Улыбающийся. И в бегах.

Тарелли ошибся в одном: Джон не прячется — он уходит. Не от людей. От жизни, которую построил. От женщины, которой клялся. От мира, который обманул. Он просто решил исчезнуть. А исчезнуть — это искусство. И он, похоже, знал мазки.

Я не стал возвращаться в офис. Там пахло жасмином, и этот запах вызывал во мне всё меньше влечения и всё больше опасений. Я поехал в район, где не задают вопросов. Где в окне бара на Джексон-авеню всегда горит тусклый свет. Где шепчутся о пропавших, как о призраках. Где память живёт дольше, чем люди.

У стойки сидел Дин Морроу.

Кинопродюсер прошлого века. Теперь — владелец трёх видеосалонов и целой библиотеки компромата. Его прическа напоминала старую перчатку, натянутую не туда. На пальцах кольца, на щеках — следы роскоши, которой больше нет.

— Вик, — сказал он, не поворачиваясь. — Сколько лет, сколько пуль.

— Я по делу.

— Они все по делу. Только дела разные. У кого — бизнес. У кого — похороны.

Я сел рядом. Бармен налил мне что-то янтарное. Я кивнул.

— Эшли. Снималась у тебя. Подпольные фильмы. Что за студия?

Он скривился.

— Было. Было дело. Эшли — хорошая девочка. Слишком хорошая, чтобы остаться в этом деле. Джон её вытащил. Или, скорее, втянул ещё глубже. Сначала подарки. Потом ужин. Потом номера в мотелях. Классика.

— Где они прятались?

Морроу огляделся. Потом опустил голос.

— Старая дача в Малибу. Небольшой домик, на холме, с видом на воду. Я купил его под съёмки, потом бросил. Джон взял ключи. Сказал: «Никто туда не поедет». А сам — поехал. Сначала с ней. Потом один. Или с кем-то ещё. Кто знает.

Я записал адрес. Взял салфетку, стер следы от стакана.

— Спасибо, Дин.

— Не спеши, Вик. — Он схватил меня за рукав. — Ты ищешь не человека. Ты ищешь пустоту. Фостер — как дым. Останется на стенах, но не в комнате.

Я вышел. Улица встретила меня дождём. Таким мелким, что казался едва заметным — как покаяние. Малибу был час езды. За это время я мог передумать. Но я не передумываю. Я не герой, но и не турист.

Когда я добрался до дома, солнце скрылось. На холме стоял тишиной покрытый коттедж. Ставни закрыты. Трава — по пояс. Тропинка едва видна. Я подошёл к двери. Постучал. Тишина.

Я открыл дверь — не заперта.

Внутри пахло плесенью, кофе и чем-то ещё. Чем-то старым. Как память. Я прошёл внутрь. На столе — две кружки. Одна с губным следом. Вишнёвая помада. Проклятая вишня, как метка смерти.

На кровати — плед. Смятый. Кто-то спал. Недавно.

Я увидел пепельницу. Три окурка. Один — не докурен. Второпях?

И тогда я услышал.

Щелчок.

Пистолет.

Он стоял у лестницы. В кепке. В очках. Тот же самый, что на фото. Джон Фостер.

Он смотрел на меня. Глаза — не удивлённые. Уставшие.

— Ты вовремя, — сказал он.

— Ты жив, — сказал я.

— Пока что.

— Лорейн думает, что ты мёртв. Эшли — что ты убежал. Тарелли — что ты предал.

— Все правы.

— Зачем? — спросил я. — Зачем весь этот фарс?

Он сел. Опустил пистолет.

— Потому что я хотел исчезнуть. Устал быть чьим-то бухгалтерам, чьим-то мужем, чьим-то куском плана. Я хотел жить. Просто жить. Без всего этого.

— А деньги?

Он усмехнулся.

— Деньги — это ключ. Но не к счастью. А к выходу.

— И где они?

Он показал на пол.

— Под половицей. Чемодан. Полный. Хочешь — бери. Я ухожу без них.

— Куда?

Он посмотрел в окно. В сторону океана.

— В Мексику. На рыбацкой лодке. Без документов. Без имени.

Я сел напротив. Достал сигарету.

— Ты ведь знаешь, что они не остановятся.

— Знаю. Но, может, наберусь форы. А может, и не важно уже. Лорейн хотела меня мёртвым. Эшли — с деньгами. Тарелли — с головой на блюде.

— А я?

Он посмотрел мне в глаза.

— А ты — единственный, кто слушал.

Я выдохнул.

— Ты исчезаешь?

Он кивнул. Встал. Подошёл к стене, снял со стены старую карту. За ней — сейф. Он открыл его. Достал паспорт. Билет. Нож.

— Не говори никому, что видел меня.

— Не могу обещать.

— Тогда сделай, как считаешь нужным.

Он вышел через заднюю дверь. Я остался.

В комнате стояла тишина.

Я открыл половицы.

Чемодан был там.

Полный.

Я закрыл его. Взял.

На выходе я сказал сам себе:

«И всё-таки он исчез. А я остался. Как всегда».

Ночь приняла меня, как старого друга. С грохотом волн и сигаретным дымом.

Я ехал назад.

С ответами. И с новым вопросом: что теперь делать с деньгами?

Эпизод №13

Бенни Мэйсон был человеком, который всегда знал на пару шагов больше, чем следовало бы. Его знания редко делали его счастливым, но всегда — живым. По крайней мере, до сегодняшнего дня.

Звонок от Бенни застал меня посреди дороги, где-то между домом Фостера в Малибу и дежурным баром, где меня ещё не научились ненавидеть. Голос в трубке был резким, коротким, и в нём звучало то, чего я раньше от Бенни не слышал — страх.

— Рено. Меня пасут. Серьёзно. Чёрные «Шеви», без номеров. Парни в шляпах, будто из старого гангстерского кино. Долбаный нуар в цвете. Надо поговорить.

— Где?

— Прачечная на Девятой авеню. Через двадцать минут. Не опаздывай. И не зови никого.

Он повесил. А я продолжил ехать. Не потому что хотел — потому что знал: если ты не поедешь к Бенни, он сам к тебе не приедет. Особенно если его преследуют.

Прачечная стояла на углу, под старым билбордом с рекламой содовой, которой уже никто не пил. Лампочки мигали. Дверь была приоткрыта. Запах стирального порошка перебивался железом — тёплым, медным, как свежая кровь. Сердце сжалось.

Я вошёл.

Машины гудели. Барабаны крутились. Белые, серые, цветные рубашки летали по кругу, как души, запертые в аду.

А между ними лежал он.

Бенни.

На кафельном полу, с перерезанным горлом и взглядом, который всё ещё что-то пытался сказать. Руки раскинуты. Жизни — ноль. Его тень вытянулась вдоль барабана, словно всё ещё пыталась исчезнуть из этого мира.

Я присел, не прикасаясь. Всё было уже ясно. Без шансов. Ровный порез. Быстрый, профессиональный. Кто-то, кто знал, как сделать это без крика. Без суеты.

На полу — след ботинка. Мокрый. У двери — клочок бумаги. Я поднял его. На нём было всего два слова:

«Он знает.»

Я сунул записку в карман и осмотрелся. Никого. Только камеры. Я поднял глаза — одна была разбита, другая повёрнута к потолку. Профессионалы.

Но я всё-таки нашёл зацепку. В правом углу стойки для белья — маленькая заколка. Женская. Простой металл, но с резьбой. Видел такую у Эшли. Может, совпадение. Может — предупреждение.

Я вышел на улицу. Ветер гонял мусор по асфальту. Ночь опускалась, как крышка гроба.

Я достал сигарету. Поджёг. Глотнул дым. Он не помог.

Бенни был моим голосом в этом аду. Теперь у меня остались только собственные шаги.

Через час я был у себя в офисе. Там было темно, тихо. Я налил себе виски. Стакан был не вымыт. Плевать. Сегодня умер человек, который был мне ближе, чем большинство живых.

Я закрыл шторы. Сел. Включил магнитофон. Тот самый, на котором слушал запись Джона. Кассета щёлкнула. Пауза. Потом голос:

— Если ты слушаешь это, Вик, значит, я уже далеко. Прости, Лорейн. Я выбрал свободу. А деньги — у Эшли. Она просто не знает об этом.

Я остановил плёнку. Стал разматывать пальцами, как будто это была не запись, а удавка.

Бенни знал. Значит, они убрали его. Они — это кто? Лорейн? Эшли? Или сам Фостер?

Я встал. Подошёл к окну. На улице дождь снова начинал капать. Пули с неба. Я не боялся.

Я боялся только одного — не найти истину.

Зазвонил телефон.

Голос был женским. Холодным. Знакомым.

— Рено. Он мёртв?

— Да, — сказал я.

— Мы оба знали, что так будет.

— Кто?

Пауза. Шелест дыхания.

— Слишком поздно. Они уже близко. Ты следующий. Ты знаешь слишком много.

— Я всегда знал.

— Тогда молчи.

Щелчок. Гудки.

Я записал номер. Потом понял — он не отслеживается. Временный. Сгорел, как папироса.

Я закурил.

С улицы доносился вой сирены.

Прачечная была в четырёх кварталах. Я знал: сейчас туда приедут копы. Может, и Хорн. А может — те самые ребята Тарелли.

Я был на краю.

И больше не было никого, кто мог бы меня вытащить.

Я остался. Только я. И мёртвый друг, оставшийся среди мокрых рубашек и крови.

Я выпил весь виски.

И понял: теперь всё будет по-другому. Теперь я играю без партнёра.

Теперь — только финал.

Эпизод №14

Когда я вышел из офиса, утро уже просыпалось над Лос-Анджелесом, лениво и без энтузиазма, как пьяница, которого выгнали из бара. Улица блестела лужами, фонари догорали, неоновые вывески мерцали, будто вспоминали чужие сны. Мир был сер и холоден. Как всегда после того, как кто-то, кого ты знал, уходит в белом мешке и с биркой на пальце.

Я ехал медленно, словно надеялся, что, если не спешить, прошлое не догонит. Но оно всегда догоняет — с лицом, пахнущим пеплом, и голосом, который шепчет: «Ты был рядом. Но не успел». Бенни теперь молчал навсегда, а я — снова один. В Лос-Анджелесе это хуже, чем пуля в затылок.

Я вспомнил об Эшли. Её имя продолжало всплывать, как тень в грязной воде. Губная помада, мотель, чемодан с деньгами, паника в голосе. Но был ещё один след, о котором я не говорил никому — записи старого студийного архива, где имя Эшли всплывало не как любовницы, а как актрисы. Очень особенной актрисы.

Кто-то однажды сказал, что город делится на два типа людей: тех, кто смотрит в объектив, и тех, кто за ним прячется. Эшли была первой. Она играла любовь, страх, наслаждение — всё, что нужно, чтобы заставить платить. Но один её фильм не дошёл до проката. Даже до подпольного.

Я позвонил Джоэлу Сэндсу — монтажёр, бывший. Теперь держит забегаловку с хот-догами на углу Стаффорд и 12-й, а в подвале — архив. Такой, где можно найти чьи-то грехи на старой плёнке. Если знаешь, что ищешь.

— Рено, — сказал он, когда увидел меня. — Чёрт, не думал, что ты ещё жив.

— Я тоже, — ответил я. — У тебя остались ленты с «Арго Фильмс»? Декабрь 2017 года. Псевдоним — Элис Монро. Стрип, эротика, возможно — кое-что жёстче.

Он помолчал, будто решал, стоит ли вспоминать.

— А если найду?

— Получишь бутылку «Джеймсона» и два билета в рай. Или, по крайней мере, шанс не попасть в ад.

Он кивнул, пошёл в подвал. Через двадцать минут вернулся с пыльной коробкой. На крышке — карандашом: «A. Monroe. Studio 6. DN – rough».

— Это не монтировали, — сказал он. — Отдали на хранение, потом не пришли за плёнкой. Говорят, кто-то сверху запретил.

Я взял коробку, сунул в портфель.

— Спасибо, Джоэл.

— Если узнаешь что-то, что заставит меня пожалеть — просто не звони, ладно?

Я кивнул.

В офисе я вставил кассету в старый видеомагнитофон. Монитор мигнул, зашипел — и выдал картинку.

Тёмная комната. На кровати — девушка. Эшли. Или, точнее, та, кого она изображала. Камера плыла. В кадре появился мужчина. Лицо в тени. Говорил мягко, нежно. Но каждое его слово было как прикосновение ножа.

— Тебе некуда идти, — говорил он. — Ты теперь моя.

— Я боюсь, — отвечала она. — Но не тебя.

— Напрасно.

Следующие кадры были размыты. Движения. Руки. Тела. Но не любовь — страх. Не эротика — угроза. Я выключил. Вернул назад. Замедлил. Стоп-кадр.

Лицо мужчины — не видно. Но голос… Я прокрутил назад. Слушал снова.

— Напрасно, — сказал он.

И я узнал этот голос.

Дин Морроу.

Я вспомнил наш разговор. Его глаза, его голос, когда он говорил, что Джон был с Эшли. Но в его голосе была зависть. Злоба. Обида. И теперь я знал, почему. Он не просто снимал её. Он хотел владеть. Он считал, что она принадлежит ему.

И Джон забрал её.

Я взял трубку. Позвонил.

— Морроу.

— Кто это?

— Тот, кто видел твою ленту.

Молчание. Потом короткий выдох.

— Что ты хочешь?

— Ответ. Где Фостер?

— Он мёртв, — сказал Морроу. — Ему некуда было идти. Её он не получит. Меня — тоже. Я забрал у него всё.

— Ты лжёшь, Дин. Я видел его. Он жив. Ты хотел, чтобы он исчез. И ты убил Бенни, потому что тот начал понимать.

— Бенни? — он рассмеялся. — Жалкий скунс. Всегда рылся, где не нужно. Пусть гниёт с мокрым бельём. А ты, Рено, если умён — забудь эту плёнку. Забудь Эшли. И забудь, как меня зовут.

Я повесил. Взял кассету. Записал голос. Перевёл на цифровик. Припрятал копию.

Теперь у меня был рычаг.

Я знал, что Эшли не просто девочка с шестом. Она была жертвой. Морроу её сломал. Джон попытался спасти. А потом исчез.

И я был следующим в очереди. Очереди на смерть.

Но теперь у меня был козырь.

Я знал, кому отдать кассету.

И знал, кого взять с собой.

И всё, что оставалось — дожить до следующей ночи. И не дать Лос-Анджелесу вытереть ноги об мою душу.

Скоро всё кончится. Или начнётся. Как всегда. С выстрела. И чашки холодного кофе.

Эпизод №15

Я всегда считал, что в этом городе два вида людей: те, кто говорит «всё под контролем» — и те, кто понимает, что контроль — это миф, вроде счастья или честных политиков. Сегодня я был между ними: с одной стороны — пуля в затылке, с другой — пуля в сердце. А по центру — я, Вик Рено, с чемоданом старых улиц, чужих грехов и одной видеокассетой, за которую можно было умереть дважды.

Я приехал к Морроу не по долгу чести. Просто так легче умирать — с открытым забралом, чем с ножом в спине. Дин Морроу жил в доме, который строили люди, верившие, что стекло и бетон могут заменить совесть. Ворота открылись без лишних вопросов. Охраны не было. Только чёрный «Кадиллак» у въезда и тишина, в которой можно услышать, как стареет вечер.

Дверь открыл сам Морроу. На нём был домашний халат и улыбка, которую я видел однажды — у мертвеца на опознании. Холодная, выверенная. Без грамма жизни.

— Вик, — сказал он, — заходи. Я как раз думал о тебе.

— Надеюсь, в хорошем контексте.

Он усмехнулся и провёл меня в гостиную. Там пахло кожей, коньяком и фальшивой безопасностью. По стенам — фотографии с премьеров, автографы актрис, которые теперь моют посуду или лежат на кладбище. И одна, чуть под углом, с подписью «Для Дина — навсегда твоя, Эшли». Пожелтевшая рамка, пыль на стекле и тень прошлого, от которой не отмыться даже правдой.

— Виски? — предложил он, уже зная ответ.

— Двойной. Без льда. Как твои намерения.

Он налил. Я сел. Мы смотрели друг на друга. Два игрока. Две ставки. Один блефует. Второй знает.

— Я пришёл поговорить о Фостере, — сказал я. — И об Эшли. И о Бенни. И, возможно, о тебе, если ты не начнёшь говорить первым.

Он поставил стакан. Пальцы его дрожали. Незаметно. Почти. Но я видел.

— Ты хочешь обвинить меня? — спросил он. — За что? За то, что я спас её от него? От Фостера? Ты думаешь, она была счастлива с ним?

— Я думаю, что ты снимал её, как вещь. А потом захотел оставить себе. Но она выбрала другого. И ты не простил.

— Он её купил, Рено. Деньгами. Мечтой. Он дал ей билет на свободу. А я — сцену. Камеру. Вечность.

— Вечность на плёнке, которой не должно было быть?

Он замер. Потом поднял голову. Глаза стали стальными.

— Где она?

— Не со мной. И не с тобой.

— Я убил бы за неё. — Его голос стал глухим. — Я убил.

— Я знаю, — сказал я. — Бенни. Он знал. Ты не мог позволить.

Он встал. Подошёл к камину. Открыл маленькую шкатулку. Внутри — револьвер. Старый «Смит и Вессон». Шестизарядный. Не для шоу.

— Ты пришёл за правдой, Вик? — спросил он. — Вот она. Джон был здесь. Две ночи назад. Пришёл с раной на плече, в крови. Сказал, что его хотят убить. Попросил помощи. Я дал ему выпить. Он рассказал, где деньги. Где Эшли. Что она беременна. Что он не может больше бежать.

— Ты помог?

— Я показал ему дверь. И сказал: выбирай — уехать или умереть.

— И он уехал?

— Нет. Он ушёл в ночь. Как привидение. А я больше его не видел.

— Ты солгал Тарелли.

— Все лгут Тарелли. Даже его тень.

Я встал. Мы стояли друг напротив друга. У него — револьвер. У меня — кассета.

Я бросил плёнку на стол.

— Это — твоя исповедь. Твоя смерть. Или твой шанс.

Он посмотрел на неё. Глаза стали тусклыми.

— Ты будешь шантажировать?

— Нет. Я — не ты. Я просто уйду. Но если я найду Эшли мёртвой — копы получат копию. И Тарелли — тоже.

— Ты думаешь, он поверит?

— Он поверит только в одно — что кто-то его обманул. И этого будет достаточно.

Морроу сел. Сложился, как сломанный зонт.

— Уходи, Вик, — сказал он. — Уходи, пока я не передумал.

Я взял кассету. Повернулся. У двери обернулся.

— Где был Фостер последним?

Он молчал. Потом — тихо:

— В доме в каньоне. Бетонный особняк. Старая съёмочная база. Там он прятал деньги. Может, и себя.

Я кивнул. Ушёл.

На улице дождь снова начинал бить в лицо. Город пытался смыть грязь. Но она въелась.

Я завёл машину.

Теперь я знал: Джон был жив.

И, возможно, всё ещё рядом.

И мне оставалось только одно: дойти до конца. До самой чёрной точки.

Где пули, как правило, говорят последними.

Эпизод №16

Небо над Лос-Анджелесом с утра было тусклым, словно кто-то стер с него краску старым влажным платком. Город затаился. Даже утренний трафик шумел глуше. Всё выглядело так, будто мир ждал чего-то. Или кого-то. Я знал — ждали меня.

Я сидел в машине у ворот особняка Джона Фостера, наблюдая, как Лорейн спешно пакует вещи в багажник «Ягуара». Дорогой кожаный чемодан, пара коробок, в одной — туфли, в другой — документы. На ней был тот самый синий плащ, в котором она пришла ко мне в офис — как будто время сделало круг и вернулось туда, где всё началось.

Я вышел из машины и небрежно хлопнул дверцей. Она вздрогнула, обернулась, но не удивилась. Мы смотрели друг на друга с десяти шагов — как дуэлянты, только вместо пистолетов у нас были воспоминания и недосказанности.

— Не ожидала тебя так рано, — сказала она. Голос ровный. Холодный, как утренний воздух.

— А я ожидал, что ты будешь на южной трассе. С тем чемоданом, что пахнет деньгами.

Она усмехнулась.

— Думаешь, я бегу?

— Нет, — ответил я. — Ты никогда не бежишь. Ты выстраиваешь выход.

Мы молча зашли внутрь. Дом был полон тишины, пропитанной страхом и пылью. В гостиной пахло виски и жасмином — её фирменная комбинация. На столе стояла полупустая бутылка и два бокала. Один пуст, второй — наполовину. Оба с отпечатками губ.

— Джон был здесь? — спросил я.

— Был, — кивнула она. — Сегодня ночью.

— Жив?

— Как никогда.

Я сел. Она налила по глотку в каждый стакан, протянула мне один. Я не отказался.

— Пора тебе знать правду, Вик, — сказала она, и её взгляд упёрся в меня, как нож в горло.

— Слушаю.

— Джон подставил всех. Не только меня. Не только Эшли. Даже Тарелли.

— Значит, он не просто беглец.

— Он шахматист, — сказала она. — Ходами на десять вперёд. Он играл всеми: мной, тобой, деньгами, чувствами. Даже Эшли — просто фигура на доске. Он дал ей сумку. С деньгами. Настоящими. Но в ней маячок. Он знал, что её найдут. Что ты её найдёшь. Что ты приведёшь его врагов к нему.

Я поставил бокал.

— Значит, ты знала?

— Нет, — ответила она. — Я подозревала. До вчерашнего вечера. А сегодня он сам всё рассказал. Сказал, что всё почти получилось. Что ему осталось только исчезнуть. Снова. И окончательно.

— Но ты не дала.

Она подошла ближе. В её руке — маленький ключ.

— Я хочу, чтобы ты нашёл его, Вик. Но не для Тарелли. Не для Эшли. И не для меня. А потому что ты — единственный, кто ещё способен отличить месть от правды.

Я взял ключ.

— От чего он?

— От его сейфа. На старом складе в доках. Он хранил там досье. На всех. На Тарелли. На меня. На Эшли. Даже на тебя.

— Он следил?

— Он страховал себя. Он знал, что его кто-то найдёт. И хотел, чтобы у тебя был выбор.

— Какой?

— Либо ты сжигаешь всё и отпускаешь его. Либо сдаёшь Тарелли. И получаешь войну.

— А ты?

Она сделала глоток, прикурила. Дым медленно растекался по комнате.

— Я ухожу. Навсегда. Без денег. Без Джона. Без прошлых имён.

Я встал. Мы долго смотрели друг на друга.

— Лорейн, — сказал я. — Ты наняла меня, чтобы я нашёл его и убил.

— Тогда я хотела мести. А теперь — просто хочу тишины.

Я вышел. На улице уже светало. Город дышал, как старик с одышкой.

В кармане лежал ключ от чужой правды. И теперь — от моей.

Я направился к складу.

Позади осталась женщина с прошлым, которого хватило бы на три биографии. Впереди — сейф, в котором, возможно, хранилось всё: мотив, кровь, предательство.

И если я его открою — я стану частью этой игры. А если нет — останусь лишь зрителем.

Я закурил.

И знал: я всегда выбираю быть игроком. Даже когда все фишки — против меня.

Эпизод №17

Док №7 в южной части порта был таким местом, где можно было спрятать всё — от ржавого контейнера с оружием до раздавленного тела в канале. Пахло солью, гнилыми канатами и прокисшим дизелем. Место, где тишина скрежещет по рёбрам и каждый звук кажется выстрелом. Я приехал туда на рассвете — не потому что любил раннее утро, а потому что Лорейн оставила ключ и правду, а я слишком давно не держал ни того, ни другого.

Старый склад на бетонных сваях стоял, как ветеран войны: покосившийся, изъеденный временем и затаивший в себе слишком много чужого. Его металлические двери скрипнули, когда я вставил ключ, как будто не хотели пускать меня внутрь. Но я всё равно вошёл.

Пол внутри был залит жёлтым светом из окна под потолком. Воздух был сухим, тяжёлым, как прокуренный бар после закрытия. Я прошёл вдоль стены, минуя груды ящиков, накрытых пыльной брезентовой тканью. И там, в глубине, за металлической перегородкой, я нашёл его.

Сейф.

Низкий, широкий, с тройным замком. Промышленная модель — не та, что ставят в спальне, а та, которую используют, когда по-настоящему боятся за свою шкуру.

Я вставил ключ.

Щелчок. Одна защёлка. Остальные — код. Я посмотрел на ручку. На ней — царапина. Почти незаметная. И вдруг в памяти всплыла старая привычка Джона — он всегда ставил цифры даты в обратном порядке. Год, день, месяц. Что ж, попробуем. Щелчок.

Сейф открылся.

И сразу же — удар по памяти. Потому что внутри были не только документы.

Наверху — конверт. С моим именем. Вик Рено. Написано от руки, знакомым, чуть нервным почерком. Я открыл.

Внутри — письмо.

Рено.

Если ты читаешь это — значит, я не вернулся. Или не хотел. Я оставил тебе правду. Ту, которую никто не должен был знать. Ни Лорейн, ни Тарелли, ни даже Эшли.

Я украл не только деньги. Я украл их планы. Их схемы. Я записывал всё: встречи, звонки, передачи. Я был бухгалтером, но я был и свидетелем. Они думали, я просто цифры. А я был их зеркалом. И я собрал это зеркало в этой папке.

Дальше — выбор. Ты можешь отдать всё Тарелли. И тогда он убьёт Лорейн. Или Эшли. Или тебя. Он убьёт всех, кто хоть раз был рядом. Потому что его власть держится на том, что никто не знает.

Либо ты сожжёшь это. И оставишь всё как есть. И, может быть, спасёшь кого-то. А может, просто продлишь их страх.

Я не герой, Вик. Я — трус. Но ты… Ты — честный. Пока ещё.

Сделай выбор. И живи с ним.

Джон

Я положил письмо на край стола. Потом заглянул в сейф.

Папка — толстая, с десятками распечаток. Фотографии. Счета. Расписки. Чеки с подписями. Копии электронных писем. Почти всё, что может отправить в тюрьму не только Тарелли, но и половину Восточного побережья. А вместе с ними — Лорейн. И Эшли. И, может быть, даже меня.

Я взял одну фотографию.

На ней — Тарелли. Молодой, ещё не седой. Встречается с кем-то в маленьком баре. А в углу — Джон. С блокнотом. Не гость. Наблюдатель.

Я перелистал дальше. Таблицы. Переводы. На счета в Панаме, в Цюрихе. Имена — громкие. Грязные. Даже копы. Даже судьи.

Это было оружие. Бомба. Правда, которая убивает.

Я сел. Достал сигарету. Поджёг.

На секунду подумал: а что если я просто уйду? Уйду в сумрак, по этой тропе, которую Джон проложил. Заберу папку. Продам. Или обменяю. Или спрячусь.

Но потом вспомнил Бенни. Его глаза. Кровь на кафеле. Вспомнил голос Лорейн. Треснувший. Не от страха — от усталости. Вспомнил Эшли. Девочку, которую ломали в кадре, а потом хотели стереть из плёнки.

Я поднялся. Подошёл к металлической бочке у стены. Открыл крышку. Там были остатки старого топлива. Я аккуратно вложил папку внутрь. Сверху — конверт. Письмо. Все фото. Все улики.

Зажигалка щёлкнула.

Пламя вспыхнуло, как воспоминание. Тихое. Горькое. Красивое.

Я стоял и смотрел, как сгорает чужая власть. Как тает ложь. Как исчезает ещё один шанс отомстить.

Я выбрал не прощение. Я выбрал забвение.

Когда огонь угас, я вышел.

На улице стоял рассвет. Холодный. Но в нём было что-то другое. Не надежда. Нет. Просто тишина. Как будто город согласился — сегодня я ещё жив.

Я завёл мотор. Поехал в сторону центра.

Сзади осталась правда. В пепле.

Вперёд вёл дым. И, возможно, жизнь. Слишком долгая. Или слишком короткая. Но теперь — моя. Только моя.

Эпизод №18

Я вернулся в город ближе к полудню. Лос-Анджелес плавился под июньским солнцем, как отработанное масло на капоте старого «Шевроле». Машины лениво ползли по проспектам, люди скрывались под тенями, но ни одна тень не могла укрыть меня от того, что я сделал.

Сжечь правду — значит принять ложь. Но ложь, которая спасает жизни, становится чем-то иным. Сложнее. Тяжелее. Вечным. У меня не было иллюзий. Ни по поводу Джона, ни по поводу Лорейн, ни по поводу самого себя. Всё, что у меня оставалось — это старый пистолет, задымлённый офис и улицы, в которых каждый переулок помнил, как звали убитого.

В офисе было тихо. Как всегда. Дверь закрыта, но замок вывернут. Кто-то был. Или всё ещё есть. Я достал пистолет, открыл дверь аккуратно, как хирург открывает тело на вскрытии.

За столом сидела Эшли.

Живая. Целая. Уставшая.

В её глазах не было слёз. Только пустота. Такая, какую не снимают даже самые честные режиссёры. Её ладони сжимали пластиковый стакан с кофе. Он был давно холодный.

— Вик, — сказала она. — Прости, что без звонка.

— Садись, — кивнул я. — Или, если ты уже сидишь, расскажи, кто тебя сюда пустил.

— Никто. Дверь была открыта. Или я просто знала, как её открыть.

Я закурил. Дым встал между нами, как занавес, за которым скрываются лица, не готовые к откровению.

— Джон мёртв? — спросила она.

— Нет, — ответил я. — По крайней мере, когда я его видел последний раз, он ещё дышал.

— Он уехал?

— Возможно. Или остался. Но теперь это уже не важно.

Она опустила голову.

— Он оставил мне письмо.

— Когда?

— Ночью. В гостинице. Под дверью. Сказал, что всё кончено. Что ты знаешь правду. Что теперь всё зависит от нас.

— И что ты решила?

Она посмотрела на меня. Долго. Медленно. В этом взгляде были километры боли, месяцы страха и годы лжи.

— Я решила жить.

— Это звучит, как приговор.

— Это лучше, чем умирать каждый день от того, что ты кого-то предала. Я любила его, Вик. Но он не принадлежал мне. Никогда. Он принадлежал плану. Бегству. Мечте. А я была частью маршрута.

— Он сказал, что ты беременна.

Её губы дрогнули.

— Это правда. И я не знаю, от кого. Но, знаешь, в этом городе ребёнок без отца — не самое страшное.

Я сел за стол. Положил пистолет рядом. Как точку в конце фразы, которую не нужно повторять.

— У меня больше нет доказательств, — сказал я. — Всё сгорело. Ничего не осталось. Ни улик, ни планов. Ни гарантий.

— Значит, мы свободны?

Я усмехнулся. Пусто. Без злобы.

— В этом городе никто не свободен. Просто за тобой не идут. Пока.

— А что с Тарелли?

— Думаю, он понял. Или догадается. У него тоже есть инстинкт выживания. Он не будет гоняться за ветром. Не сейчас. Не после того, как его чуть не разоблачили. Он затаится. Перестроится. Найдёт новую мишень.

— А Морроу?

— Морроу молчит. Я оставил у него плёнку. Он знает, что я знаю. А это хуже, чем пуля. Потому что теперь он живёт с постоянным шёпотом за спиной.

Эшли встала. Подошла к окну. Смотрела вниз, на улицу, где воняла жареной кукурузой и обещаниями.

— У меня есть деньги, — сказала она. — Немного. Джон оставил мне счёт. Я не трогала его. Боялась. Но теперь, думаю, это единственное, что осталось от него.

— Уезжай, — сказал я. — Куда-нибудь, где имя не значит ничего. Где прошлое — просто пыль.

— А ты?

Я пожал плечами.

— Я останусь. Кто-то должен помнить.

Она подошла. Взяла мою руку. Не как женщина мужчину. А как выжившая — спасшего.

— Спасибо, Вик.

— Не за что. Я тоже кое-что спас. Себя.

Она ушла. Тихо. Без шагов. Как сон, который не запоминается, но оставляет привкус.

Я налил себе бурбон. Сел.

На столе — пачка сигарет, пистолет и записная книжка. Я открыл её.

На первой странице — только одно слово.

Конец?

Я закрыл её.

В этой истории нет точки. Только троеточие.

И Лос-Анджелес, который никогда не засыпает.

Я налил ещё. Закурил.

И стал ждать нового клиента.

Потому что в этом городе всегда найдётся кто-то, кто хочет исчезнуть. И кто-то, кто ищет. И кто-то, кто слишком долго смотрел в правду, чтобы больше отводить взгляд.

Эпизод №19

Если в этом городе кто-то говорит тебе, что всё закончилось, не верь. В Лос-Анджелесе не бывает точек. Только запятые. Только новые абзацы, начатые с тех же слов, что и предыдущие. Утро, которое должно было быть обычным, началось со звонка. Голос в трубке был чужой, вежливый и гладкий, как дорогой гроб:

— Мистер Рено?

— Зависит от того, кто спрашивает.

— У нас есть информация. И предложение. Вам стоит приехать. Сейчас. Адрес я уже отправил вам на пейджер.

Пауза. Щелчок. Гудки.

Пейджер мигнул. Адрес — на юге, за чертой. Район, где улицы не спрашивают, кто ты. Там принимают без вопросов. И отпускают — редко.

Я ехал туда, не спрашивая себя зачем. В этом деле я уже прошёл точку, где задают вопросы. Сейчас — только следовать по линии, пока не упрёшься в пулю. Или в истину. А может, это одно и то же.

Адрес вёл меня к старой электростанции. Заброшенной. Когда-то тут шумели генераторы, теперь — только ветер, срывающий ржавчину с перекрытий. Я заглушил мотор, вышел. Под ногами — песок, стекло, чьи-то выброшенные обещания.

На втором уровне, за полустершейся табличкой “контрольный пункт”, меня ждал человек. В костюме. Слишком дорогом для этого района. Лицо чистое, без щетины, но с глазами, в которых спит пистолет.

— Вы — Вик Рено, — не спрашивал, утверждал.

— А ты — не местный.

Он усмехнулся, указал на табурет.

— Я — эмиссар. У Фрэнки Тарелли есть сообщение.

— Он мог бы прислать телеграмму. Или нож.

— Это зависит от вашего ответа.

Я сел. Он достал портфель, положил на стол. Открыл. Внутри — папка. Пустая.

— Это то, чего вы не передали.

— Потому что там ничего не осталось.

— Возможно. Но господин Тарелли хочет убедиться. Он говорит: если Вик Рено жив, значит, он выбрал не ту сторону. А если мёртв — значит, сделал правильный выбор. Но с опозданием.

— Тонкая философия, — сказал я. — И что теперь?

— У вас есть последняя возможность. Имя. Где Фостер. Где деньги.

Я встал. Подошёл к краю пролёта. Внизу — бетон, трещины, ветер. Город дышал мне в спину.

— Я не знаю, где Джон. Он ушёл. Как дым. Как прошлое. А деньги? Их не вернуть. Потому что они никогда не были его. Или вашими.

Мужчина не пошевелился. Только пальцы сжались на ручке портфеля.

— Вы ведь понимаете, мистер Рено. Вы остались последним свидетелем. А свидетели — обуза.

— Тогда избавьтесь от меня, — сказал я. — Сделайте это. Или передайте Фрэнки, что даже если он меня сотрёт, я всё равно останусь. В тех, кому я помог. В тех, кого я похоронил. И в тех, кого вы боитесь больше всего — в тех, кто выжил.

Он не ответил. Просто закрыл портфель. Поднялся. И ушёл, оставив за собой запах дорогого одеколона и дешёвого шантажа.

Я вернулся в офис под вечер. Лос-Анджелес снова делал вид, что живёт. Улицы оживали, вывески мигали, как больной кардиограф. Я прошёл мимо мусорного контейнера, где спал старик с крысой в кармане. Мир не менялся. Только лица.

На столе — записка.

Почерк Лорейн.

«Он всё ещё рядом. Он оставил мне адрес. Я уезжаю. Больше никогда не вернусь. Прости, если сможешь.»

Подписей не было.

Я взял записку, свернул, положил в ящик. Там же — пистолет. В старом холщовом чехле.

Снаружи кто-то закурил. Я слышал щелчок зажигалки. Потом — шаги. Не спешащие. Не угрожающие. Просто — чьи-то шаги. Возможно, жизни. Возможно, смерти.

Я налил себе бурбон. Протёр стол. Поставил чашку на подставку.

И снова сел.

Иногда конец — это просто день, в котором ты выжил. А иногда — тень, которая идёт за тобой, даже если ты идёшь против света.

Я закрыл глаза.

И начал ждать.

Потому что в Лос-Анджелесе всегда кто-то ищет кого-то.

А я — тот, кого находят последним.

Эпизод №20

Когда в Лос-Анджелесе звонит телефон до полудня, это почти всегда плохие новости. Когда звонит Лорейн — значит, смерть уже вышла из тени и ищет, в чью душу лечь. Её голос был мягким, почти извиняющимся, как будто она приглашала не в загородный дом, а в собственную исповедь.

— Я знаю, где он, Вик, — сказала она. — Джон. Он не уехал. Он прячется. Попросил меня приехать. Думаю, ты должен быть там. Всё кончится. Сегодня.

— Слишком просто, — ответил я. — Даже для тебя.

— Просто потому, что всё уже решено, — тихо добавила она. — Приезжай. Адрес пришлю. И… будь осторожен.

Щелчок. Гудки. И пустота, которая повисла в трубке, показалась мне подозрительно честной.

Дом стоял в пригороде, на вершине холма, окружённый апельсиновыми деревьями и забвением. Белый фасад, терраса, шезлонги, в которых давно никто не загорал. У ворот — никого. Ни охраны, ни машин. Только жаркий полдень, гудящий над асфальтом, и сверчки, которым было наплевать, кто умрёт в этом доме.

Я подошёл к двери. Она была приоткрыта.

Стукать было бы театрально. Я вошёл.

Внутри пахло кофе, сандалом и тревогой. Просторный холл, стеклянные стены, дорогая мебель. Всё это кричало, что здесь жили те, кто верил в будущее. Пока оно не наступило.

На кухне — пусто. В гостиной — следы чьих-то шагов на мраморном полу. Ведут вверх, на второй этаж. Я шёл медленно, как хирург к последнему пациенту. На полу лежала газета — вчерашняя. Заголовок: «Город требует правды». Как будто знал, куда я иду.

Наверху дверь в спальню была открыта настежь.

И там, в её проёме, стоял он.

Джон Фостер.

Живой. С пистолетом в руке и лицом, полным того самого страха, которого не боятся дети, но боятся взрослые мужчины. Страх, что за тобой пришли. И ты знаешь, почему.

— Привет, Вик, — сказал он. — Ты не сильно изменился.

— В отличие от тебя, — ответил я. — Когда ты сказал Лорейн, чтобы она меня позвала?

— Два дня назад. Я знал, что ты придёшь.

— Ты всегда был уверен в чужих шагах.

Он не опускал пистолет.

— Ты один?

— А ты кого ждал? Тарелли? Хорна?

Он усмехнулся. Горько.

— Я думал, что выиграл. Что сбежал. Украл у всех — у босса, у жены, у Эшли. Что можно исчезнуть. Но исчезать, Вик, — это дорого. Слишком дорого. Даже для меня.

— Значит, решил признаться?

— Нет. Решил встретить финал стоя.

Мы стояли друг напротив друга. Два человека. Один с пистолетом, другой с вопросом.

— Ты правда думал, что сможешь выйти из этой игры? — спросил я. — Что деньги, женщины, ложь — всё это можно упаковать в чемодан и уехать в Мексику?

Он кивнул. Медленно. Устало.

— Я был идиотом. Но я любил её. Обеих.

— А они тебя?

— Не знаю. Возможно. Но теперь — уже неважно.

Я сделал шаг вперёд. Он не отступил. Пистолет опустился на дюйм.

— У тебя есть два пути, Джон, — сказал я. — Один — закончить всё здесь. Другой — выйти и сдаться. Признаться. Или хотя бы исчезнуть. По-настоящему.

— А ты?

— Я уйду. Если ты дашь мне шанс.

— Почему?

Я молчал. Потом ответил:

— Потому что у каждого подонка должен быть хотя бы один человек, который не нажал спуск.

В этот момент дверь сзади скрипнула.

Я обернулся.

Лорейн.

На ней чёрное платье. Волосы распущены. В руке — пистолет. Глаза — как лёд, в котором заперли годы боли.

— Привет, Джон, — сказала она.

Он замер.

— Ты не должна была…

— Я должна была. Всю жизнь.

И выстрелила.

Раз. Потом второй.

Пули вошли в грудь. Он отшатнулся. Упёрся в стену. Соскользнул вниз, оставляя след из крови и сожалений.

Она подошла. Смотрела, как он умирает. Тихо. Без слов. Потом сказала:

— Теперь всё кончено.

Я смотрел на неё.

И знал, что нет. Только начинается.

Потому что, когда женщина убивает из любви — это не конец. Это эпилог. Который затягивается на всю жизнь.

А я? Я остался.

Как свидетель.

Как тень.

Как тот, кто в этот раз не стрелял. Но, может быть, должен был..

Уважаемые читатели! Ссылка на следующую часть: https://dzen.ru/a/aGI5fCCRGnWu9tEG