Все было хорошо, пока Аня не увидела Его кружку стоящей на столе. В один момент все ее шаткое спокойствие обрушилось под натиском бурных слез. Вот она живет почти что как прежде: ест, дышит, чувствует порой робкие проблески надежды на будущее, хотя и давит их, не в силах пока верить во что-то светлое. Но одна проклятая щербатая кружка, которую она умоляла выбросить из-за сколов и неотмываемых пятен — и словно никогда она не ломала себя на части в попытках собрать заново. Казалось, паззл сходился только одним способом, и Он стоял в центре картины, как не перемешивай детали. Убрать его подальше с глаз получалось, но и детали тогда не сходились: не было будущего, не было покоя, только слезы и кривые неправильные края, да горстка лишних элементов, касающихся Его.
Аня безвольно села на пол, обнимая старую кружку, как единственного друга, оплакивая себя прежнюю, веселую, неугомонную, несгибаемую. Такую ее Он встретил, такую полюбил — по крайней мере, на словах — и такую уничтожил. Придал ей новую форму и обрезал все лишнее, что не вмещалось в правильный шаблон. Не убил, но спрятал в разваливающуюся коробку из-под ненужных лыжных ботинок, поставил на антресоль и велел навсегда забыть. Конечно, она помнила. Она тосковала по той Ане, теперь далекой, померкнувшей под пылью и обрывками пожелтевших советских газет. Порой Аня нынешняя доставала ту коробку, вдыхала прежнюю жизнь, полную смеха и радости, и спешно убирала назад, боясь прогневать его. Но Он знал. Каждый раз, видя ее после этой робкой попытки вернуть себе радость, Он снисходительно-ласково объяснял ей, что так быть не должно, и место старой Ане — в забвении.
Не то, чтобы она не обращалась за помощью, о, Аня пыталась! Но люди, окружавшие ее, лишь глубже закапывали прежнюю Аню на антресоль, под паутину и ненужное барахло. Мать, женщина строгого воспитания, при первом разговоре с осторожными намеками о том, что они могут не вполне подходить друг другу, настаивала, что Он - хороший, и не следует рубить с плеча. Ни второй, ни третий, ни последующие разговоры, обрастающие все более тревожными деталями, не настораживали ее. «Ты стала лучше с Ним. Умнее и серьезнее», - говорила мать. Аня вяло кивала на это, и шла к Нему, хотя ей хотелось кричать: «Посмотри, что Он сделал со мной! Что продолжает делать! Скоро я сама окажусь на той антресоли, а Он будет заколачивать гвоздями дверцу и ласковым голосом объяснять, почему это правильно!»
Подруги только закатывали глаза на ее призывы о помощи и упрекали за глупость. «Такой мужик! Чего ты ноешь? Образование, работа, машина, душа компании — и ты со своими капризами!». Никто не понимал. Никто не видел, как из нее вынимают всю душу, оставляя пустоту, как она теряет самое себя. А может, дело в том, что она не сумела правильно донести свою мысль. Однако это не имело теперь значения. Аня осталась один на один со своей бедой, тонула в холодной воде, зная, что нет шанса поймать спасательный круг или чью-то руку.
Оставшись один на один с тишиной и ворохом его вещей, она могла только горевать по своему мучителю. По Его присутствию, Его голосу, даже жестоким порядкам, которые Он установил для нее в доме. Была бы она так раздавлена, осмелившись оставить Его? Теперь об этом не узнать - Его уход случился раньше и убивал ее. Нынешняя Аня была опустошена, но в эту зияющую пустоту Аня прежняя уже не помещалась. Бессмысленная жестокость Его поступка ошеломила ее, изувечила и оставила гнить нанесенные раны.
Кружка в Аниных руках затряслась, от слез ныли вискии щипало лицо. В порыве гнева она бросила кружку, расколотив ее о батарею. С подоконника спрыгнул его кот, испуганный грохотом, и попятился от нее, выгнув полосатую спину. Вдруг открылась и закрылась входная дверь. Аня, вооружившись разделочной доской, медленно двинулась в прихожую, не веря происходящему. На на пороге действительно стоял он. Улыбался этой своей подкупающей улыбочкой, будто все хорошо, будто не было ничего — ни боли, ни горечи, ни одиночества. Он опустил глаза на доску в ее руках.
- Это ты чего? Готовить собралась? Ань, ты плакала, что ли?
Аня неверяще смотрела на него. Он окликнул ее раз, другой, с нарастающим беспокойством глядя то на лицо, то на доску.
- Ну, уж нет. Ты не сделаешь вид, что ни черта ни случилось, - процедила она ядовито, и этот протест, это открытое неповиновение отдавали сладостью на губах, - Ты не можешь просто исчезнуть без единого слова, выпотрошив меня заживо, а потом появиться, будто ничего и не было!
- Ань, - успокаивающе начал он, поглядывая на доску в ее руках, - меня не было три часа.
- Ты на звонки не отвечал!
- Я же тебе сказал — там нет сигнала.
- Очень удобно!
- Да ты ж сама меня отправила к своей матери. Она вон, блины передала.
- Это не повод! Я, можно сказать, жертвую ради тебя привычной жизнью, уж на звонок можно и ответить!
- Что? - переспросил он с растерянным видом, - Аня, мы это обсуждали. Можешь ехать с подругами в клуб хоть на всю ночь, но тащить тебя пьяную домой в четыре утра я не собираюсь — ты дерешься!
- Но на чем же мне ехать домой? Ты ущемляешь мои права, это сексизм!
- Не думаю, что это слово означает то, что ты думаешь.
- Абьюзер, - прошептала она драматично. Он только закатил глаза и понес пакеты с едой от матери на кухню.