Когда я забеременела, мне было девятнадцать. Я не кричала от радости, не прыгала, не снимала на видео две полоски. Я сидела в ванной, держала в руках тест и чувствовала, как вокруг всё становится вязким, как вода в болоте.
Андрей тогда молчал. Потом сказал:
— Ну, будем растить. Раз так.
И всё. Без "ура", без "люблю", без "это лучшее, что с нами случалось". Его мать закатила глаза:
— И ради этого ты отчисляешься с третьего курса? Блестящее будущее!
А моя — не сказала ничего. Только прошла мимо, потом вернулась и, будто между прочим, бросила:
— Ты не готова быть матерью.
И ушла. Без истерик, без пощёчин, без драм.
Но я помню. Потому что это было хуже.
Словно она ставила галочку: не справится. И я знала, что теперь каждое моё движение — под микроскопом. Каждый мой промах — подтверждение её правоты.
Беременность я прошла тяжело. Ранний токсикоз, отёки, бессонница. Андрей стал приходить домой всё реже. Говорил, что работает. Иногда я слышала в телефоне женский голос. Но не спрашивала. Потому что было страшнее — остаться совсем одной.
Дочку я назвала Полина. Маленькая, морщинистая, с кулачками, как у сердитого старичка. Но когда она первый раз сжала мой палец, я заплакала.
Мне казалось: я не имею права на ошибки. Потому что мама смотрела. Потому что Андрей смотрел. Потому что мир будто ждал, когда я оступлюсь.
Полина плакала ночами. Я не спала, бродила с ней по комнате, пела, варила каши, стирала в тазу, читала книги по воспитанию, писала списки, пыталась быть правильной. Через два месяца Андрей собрал вещи и сказал:
— Я не для этого жил. Прости.
И ушёл.
Мама не удивилась. Только шепнула:
— Что, не знала, кого выбираешь?
Я всё делала сама. Работала удалённо, потом нашла частичную ставку в библиотеке. Мыла полы по вечерам. Всё, что могла — чтобы не просить. Чтобы доказать, что справляюсь.
Полина росла замкнутой, ранимой. Она никогда не плакала прилюдно. Если обижалась — просто замыкалась. Уходила в себя. Не лезла обниматься, не просила ласки. В ней не было моего шума, моей неуверенной яркости. Она была тишиной. Глубокой. Сложной.
Когда ей исполнилось двенадцать, мы стали спорить. Сначала по мелочам: одежда, друзья, оценки. Потом чаще. Я пыталась говорить мягко. Иногда срывалась. Иногда кричала. Но чаще — просто чувствовала, что между нами нарастает невидимая стена.
На выпускной она не позвала меня. Сказала, что не надо. Я всё равно буду "не в теме", "не так одета", "не так улыбаюсь".
Я плакала всю ночь. Не потому, что обиделась. А потому, что поняла: мы чужие.
А потом, когда ей исполнилось восемнадцать, в одной из ссор она крикнула:
— Ты не готова была быть матерью! И не стала ей!
Слово в слово. Как тогда, от мамы.
Я не ответила. Просто встала, пошла на кухню, села за табурет. И поняла, что всё.
Что круг замкнулся.
Я была хорошей матерью? Не знаю. Я старалась. Я ошибалась. Я жила в страхе. Я делала всё, что могла. Но, видимо, что-то упустила. Где-то потеряла. Не догрела, не донесла.
Сейчас Полине двадцать. Она живёт отдельно. Редко пишет. Иногда звонит — сухо, коротко. Не злится. Но и не скучает.
Я больше не пытаюсь доказать, что была права. Я просто жду. Может быть, однажды — поймёт.
А пока я вспоминаю, как она была маленькой. Как засыпала на моей груди. Как цеплялась за мой палец. Как верила, что я — её дом.
И верю, что, может быть, ещё смогу вернуть это доверие. Без криков. Без оправданий.
Просто быть рядом. Когда она сама захочет.