КРАТКИЙ ОЧЕРК БОЛЬШОЙ ЖИЗНИ
Часть 2
В Деревягино у дедушки Якова Серёжа гостил недолго. В конце 1942 года, ещё до конца не оправившись от блокадного голода, Сергей Николаевич Рукояткин подал в Галичский РВК Ярославской области рапорт с просьбой направить его на учёбу в Ярославское военное пехотное училище среднего командного состава, и 27 декабря был зачислен курсантом на ускоренное 7-месячное обучение.
В сети можно найти воспоминания других людей о житье в этом учебном заведении в тот же период. Жизнь курсантов не была лёгкой. За 7 месяцев, отпущенных на обучение будущих командиров, командование ставило задачу овладения всеми премудростями управления пехотным подразделением. Нынешние курсанты сочли бы это издевательством – марши по грязи по-пластунски, бег с миномётными основами – но курсанты той поры понимали – это необходимо, чтобы на близком фронте выполнять боевую задачу, при этом выжить самим и сохранить бойцов.
Но положение на фронте в 1943 году требовало немедленного пополнения измотанных частей. Сталинградская битва и последовавшие в её развитие операции требовали привлечения новых и новых резервов. В июне 1943 года (всего за месяц – полтора до выпуска) недоучившихся курсантов направили под Тулу, на формирование 217-го стрелкового полка, вошедшего в 80-ю Гвардейскую стрелковую дивизию. В составе Степного фронта дивизия развивала успех Курской битвы, вступила в бои на Украине.
Несмотря на интенсивную военную подготовку, полученную в училище, потери среди курсантов были неоправданно велики. Этому способствовало то, что курсантов перемешали с необученными новобранцами, набранными в Средней Азии. Вот как об этом рассказывает сам Сергей Николаевич: «Я был у комвзвода помощником. Во время боя пополнение нашего подразделения, в основном казахи и туркмены, вели себя эээ… не совсем по уставу, и их приходилось поднимать в атаку силой оружия. И это было не однажды. Они скапливались около раненого своего товарища и читали какие-то молитвы. Так что приходилось очень сложно с ними обходиться». Пока курсанты штыками пытались поднять одну группу вояк, другие новобранцы уже залегали, или бежали назад в окоп. Так что, в атаку на противника шли одни курсанты, неся страшные потери.
Тем не менее, до сентября 1943 года пули и снаряды облетали Сергея Рукояткина стороной, калеча и убивая лишь его товарищей. Но 9 сентября пришёл и его черёд. В атаке его встретил осколок мины, разворотивший челюсть и чудом не убивший курсанта. Про обстоятельства ранения Сергей Николаевич рассказывал так: «От удара и боли потерял сознание. Не знаю, сколько пролежал, но когда очнулся, бой уже ушёл далеко вперёд. Голова гудит, щека, шея горят огнём. Попробовал дотронуться до горла – и рука провалилась внутрь, не встретив кожи и мышц. Кожа с шеи лоскутом висит. Кое-как поднялся, побрёл в санбат. Доковылял с трудом, хочу просить помощи, но сказать ничего не могу, а все отмахиваются – раненых много, рук не хватает. А я чувствую – сознание опять уходит, а если свалюсь, то конец. Крови-то тоже много потерял. Сел около палатки, заплакал. Мимо командир какой-то бежал, увидел меня, спрашивает – Что с тобой. А у меня речи нет, сил нет, только слёзы. Он каких-то санитаров перехватил, приказал мной заняться. Сделали перевязку…».
После фронтового госпиталя Сергей попал на излечение в областной госпиталь в Иваново. Сестра Надя в это время училась в Горьком, куда был из Ленинграда эвакуирован её медицинский институт. Узнала, что брат в Иваново, решила – поеду! А как? Война идёт, всюду посты, патрули, комендантский час и суровые законы военного времени. А у неё, кроме студенческого билета да паспорта, никаких документов. Удумали с подругой, соорудили «командировочное удостоверение». Заверили печатью студенческого профкома, только в центре печати, вместо надписи «Для взносов» влепили герб СССР с медного пятака. И с такой липой Надя отправилась в Иваново, проведать братика. Бог смилостивился, Надежда благополучно добралась до госпиталя. Сергей, увидев сестру, расплакался, как малой ребёнок. Да, собственно, и было-то этому изуродованному войной человеку на тот момент только 18 лет, по нынешним понятиям – подросток. А за плечами уже голод блокады, смерти товарищей, ежедневная опасность и ранение, чудом не смертельное. Не дай Бог никому такой опыт!
Но счёты его с войной не были закончены, и через девять месяцев лечения рядовой Сергей Рукояткин был признан комиссией годным к продолжению службы. Даже какой-то зубной протез ему изготовили, чтобы мог армейские сухари грызть.
Здесь необходимо пояснить, как курсант Рукояткин превратился в рядового Рукояткина. Как рассказывал Сергей Николаевич, курсантскую книжку ему должны были поменять в госпитале. По существовавшему положению, курсанты приравнивались к сержантскому составу. Кроме того, таким «сержантам из курсантов» давалась возможность закончить обучение и получить, наконец, офицерскую звёздочку. Но один «бывалый» из выздоравливающих отговорил Сергея от получения сержантских лычек: «Тебе зачем это? У сержанта ответственность за весь взвод, ни поспать не дадут, ни поесть толком. Хлопот полный рот, суета. А рядовой сам себе хозяин – хочешь, в самовол свалил, хочешь – письмо домой пиши спокойно. Красота, а не служба!». И убедил-таки! Сергей Николаевич считал, что это он от зависти: «какой-то мальчишка командирствовать будет над зрелыми мужиками? Непорядок!». В результате, Сергей отказался от лычек, и госпитальный писарь записал ему в карточку «рядовой». Хотя, кто знает, как бы сложилась дальше судьба сержанта Рукояткина?
Так или иначе, но где-то в мае 1944 года рядовой Рукояткин был зачислен в 700-й стрелковый полк 121 стрелковой дивизии на должность автоматчика и принял участие в боевых действиях по уничтожению немецкой группировки между городами Тукумс и Лиепая.
Звучит солидно – автоматчик… представляется фигура, похожая на памятник в Трептов-парке: плащ-палатка, каска, ППШ на шее… только спасённой немецкой девочки на руках не хватает.
А что такое значило быть автоматчиком Великой Отечественной на самом деле?
ППШ расшифровывается, как пистолет-пулемёт системы Шпагина. Здесь пистолет и пулемёт – термины равнозначные. То есть ППШ – это пистолет с прикладом, способный стрелять очередями.
И, так же как всякий пистолет (ТТ, Вальтер, Беретта – без разницы), ППШ – это оружие БЛИЖНЕГО боя! Он не предназначен для позиционных перестрелок, это оружие атаки. Ворваться во вражеский окоп первым, открыть ураганный огонь, не только поражая противника, но и отвлекая его на себя, обеспечив успех боя – вот что являлось задачей автоматчика. Обычный пехотинец с неповоротливой «мосинкой» на это неспособен. А автоматчик – может. А стало быть – и должен…
Соответственно, и риск получить пулю либо осколок гранаты у автоматчика гораздо выше, чем у простого пехотинца. И просто удивительно, что автоматчик Серёга Рукояткин получил второе своё тяжёлое ранение только в марте 1945 года, накануне своего двадцатилетия.
И опять – осколок. На этот раз не в челюсть, а в левое плечо, в ключицу. И опять, чуть изменил бы этот долбаный осколок траекторию полёта – и пришёл бы рядовому Рукояткину прямо в сердце. А так – только плечо переломал, ключицу разнёс. Считай, повезло…
Это, конечно, плохая шутка. Получить тяжёлое ранение за полтора месяца до Победы – тут ни о каком везении не может быть и речи. Но, так или иначе, а Победу Сергей Николаевич встретил в госпитале, живым, хотя и покалеченным. До августа 1945 года лечился в Свердловске, после чего был демобилизован по ранению.
Искалеченному ветерану войны было к тому моменту целых двадцать лет.
Сергей вернулся в Ленинград, на Таллинскую, где его ждала мама. Николай Яковлевич, как уже упоминалось, встречи с сыном не дождался, умер весной 1942 года. Другой тяжёлой потерей было безнадежное отсутствие любимого Серёжиного брата Павла.
Мирная жизнь начиналась трудно. Израненный двадцатилетний ветеран не имел никакой специальности, зато имел ослабленное ранениями здоровье, да и навыками мирной жизни не обладал – ушёл-то на войну пацаном. И психику солдат война не щадит – не все вернувшиеся выдерживают испытание миром.
Но Сергей выдержал. Ведь главное – был мир, была рядом мама, встретился скоро с братьями Александром и Анатолием, сестра Надя вернулась из Горького вместе с Николаем Павловичем и маленькой дочкой Светланой.
Ленинград ещё не оправился от блокады. Дом на Таллинской, 4, по счастью, не пострадал (хотя и находился рядом со стратегически важным Финляндским железнодорожным мостом, многократно подвергавшимся бомбардировкам и обстрелам). Но в целом по Ленинграду картина была трагическая - немецкими снарядами и бомбами было уничтожено три тысячи домов, повреждено более семи тысяч зданий города, множество промышленных объектов. Руины простирались по всему Ленинграду, зачастую их разбирали вручную, находя в завалах останки погибших горожан. Годный кирпич использовался заново при восстановлении повреждённых зданий. Но чаще остатки разрушенных жилых домов грузили, не разбирая, экскаватором и вывозили самосвалом на городские окраины, в том числе на Малую Охту. Сергей Николаевич рассказывал как-то жуткую историю, как гора такого сваленного за Финляндской железнодорожной линией строительного мусора вдруг осыпалась, обнажив длинные женские волосы. Сами останки остались в куче кирпича, и несколько дней никто не решался похоронить эту неизвестную женщину, её золотые пряди перебирал ветер… Блокада всё ещё не хотела покидать Ленинград.
Ещё не окрепший окончательно после тяжёлого ранения Сергей временно устроился работать киоскёром а СоюзПечать. Должность была не самая доходная, но никакой специальностью демобилизованный ветеран не обладал. А нужно было и одеться, и обуться – в двадцать лет хочется и перед девушками пофорсить, молодость играет. К этому периоду относится такой важный момент жизни Сергея Николаевича, как встреча с будущей супругой, Галиной Михайловной. Возможно, конечно, они видели друг друга и раньше – в соседних дворах жили, как никак, но знакомы не были. До блокады Галя была совсем девчонкой, да и у Сергея тогда были другие интересы…
Подробности их первой встречи, к сожалению, в истории семьи не сохранились. Есть только рассказ про то, что Сергей при знакомстве с девушкой шутейно представился не Рукояткиным, а Табуреткиным. Чувства юмора ему было не занимать и, может быть, именно весёлость характера привлекла к нему внимание красивой девушки. Галя и сама была хохотушкой, обладала характером светлым, весёлым. В 1947 году молодые решили пожениться. Правда, сватовство, по рассказу Сергея Николаевича, прошло не совсем безупречно. Сергей перед визитом к будущей тёще Анне Александровне выпил для храбрости и, сидя в гостях, позволил себе высказывания, для сватовства не совсем подходящие. Мама Енаффа Сергеевна, сопровождавшая его, пыталась сына одёргивать, но это его ещё больше распаляло, так что дело едва не закончилось скандалом. Но, слава Богу, неловкость замяли, молодые поженились.
А через положенный срок в новой семье появился первенец. Назвали новоиспечённого Рукояткина Павлом. Через четыре года у Павлика появилась сестричка Оленька. В комнате на Таллинской снова зазвенели детские голоса. Часто приходили гости – братья и сестра Сергея, брат Галины Володя с семьями. Женщины выставляли на стол немудрёную закуску той поры – винегрет, соленья, картошку. Выпивали, разговаривали, вспоминали… Пели «Волховскую застольную», танцевали под пластинки. Ребятишки (к Павлику и Оле в праздники присоединялись их двоюродные братья и младший брат Галины Михайловны Николай) увлечённо играли в свои нехитрые игры (компьютеров-то не было). У тогдашней детворы до сих пор сохранилось ощущение тепла и заботы, бытовавшее в этом доме.
В начале шестидесятых важное место в жизни семьи Рукояткиных заняла «дача», участок в 12 соток в Белоострове, выделенный под садоводство. Участок решили осваивать вместе с Надиной семьёй – и веселей, и легче. Но главным строителем (и »устроителем») был, конечно, Сергей Николаевич. Сначала была сооружена времянка, получившая впоследствии статус кухни. Потом взялись за дом. Сергей Николаевич плотничал не по необходимости, а от души. То ли плотницкие гены отца и прочих предков давали о себе знать, то ли сказался опыт, полученный в госпиталях - там выздоравливающих привлекали к работам, и Сергей попал в бригаду, строившую мост. По его рассказам, он люто ненавидел в ту пору работу с деревом, но постепенно втянулся, освоился. Неподатливые брёвна перестали уворачиваться от его топора, пришедшая с опытом сноровка сделала тяжеленные стволы как будто легче… Так что, в Белоострове он уже работал с удовольствием, выполняя и сложные столярные работы. Помимо дома, соорудил вокруг росшей на участке берёзы беседку. Правда, чаепития под берёзой не прижились из-за обилия ос, немедленно налетавших на собравшихся чаёвничать.
Рукодельность Сергея Николаевича проявлялась не только на даче. Он с удовольствием мастерил поделки для детей. Многим помнится деревянный Буратино с золотым ключиком за поясом, выпиленный из фанеры и ярко раскрашенный. Руки у Буратино были на шарнирах, что позволяло ему приставлять пятерню к носу. А самобеглый алюминиевый грузовик с мотором от старого патефона! Таких игрушек не было ни у кого, только у детей (и, частично, племянников) Сергея Николаевича. Ещё был миниатюрный игрушечный торшер, зажигавший лампочку от маленькой батарейки. Были книжки-малышки с рассказом о космическом путешествии, придуманные, нарисованные и «изданные» дядей Серёжей. И были даже уникальные настоящие значки, выпускавшиеся Сергеем Николаевичем к крупным спортивным мероприятиям – смешной львёнок Вилли с мячом, изготовленный к футбольному чемпионату в Лондоне, хоккейный вратарь в аммуниции к чемпионату в Тампере. К этому времени Сергей Николаевич уже работал на заводе гравёром и использовал свою квалификацию не только на благо производства.
Кстати, и на производстве Сергей был рад подшутить над товарищами по цеху. Был у них вредный токарь, нелюбимый товарищами. Сергей Николаевич иногда позволял себе его подразнить: проходя мимо станка, одним движением прилеплял на пластилин небольшой напильник с закреплённым на остром конце охотничьим капсюлем. От вибрации станка пластилин постепенно «плыл», напильник срывался и ударял капсюль о цементный пол. Раздавался выстрел. Токарь оглядывался – вокруг никого… через несколько минут история повторялась.
Или другой случай… В цеху стоял бесплатный автомат с газировкой, а чтобы содовая вода лучше пенилась, знатоки бросали в стакан щепотку соли. Однажды знакомый из другого цеха увидел, как Сергей Николаевич производит такое «обогащение» газировки. Товарищ был не в курсе подобной химии, поэтому обратился к Сергею Николаевичу за разъяснением. Тот охотно пояснил: «Это сухой спирт… можешь попробовать. Только, смотри, не проболтайся!». Коллега взял коробок с солью, воровато оглядываясь сыпанул половину коробка в набежавшую в стакан воду, выпил залпом, крякнул, и пошёл к выходу из цеха, нюхая рукав и слегка уже покачиваясь…
Шестидесятые и семидесятые годы, называемые сейчас «застойными», были для Сергея Николаевича и Галины Михайловны просто мирными, спокойными, как будто компенсировавшими лихолетье сороковых. Вкалывали на даче, собирая обильные урожаи клубники и чёрной смородины, честно трудились на производстве (Галина Михайловна работала инженером на Северном Прессе). В начале семидесятых дачу в Белоострове решили продать (дети были уже большими, внуков пока не появилось). Взамен купили два участка в Горах – один для Сергея Николаевича и Галины Михайловны, другой для Надежды Николаевны и Николая Павловича. Растили детей: Павел закончил техникум, отслужил срочную на Чукотке, позже женился, родились внуки Сергея Николаевича Ира и Серёжа. Оля после школы отучилась в институте, пошла работать инженером, увлекалась активными видами спорта, как и отец (Сергей Николаевич до глубокой старости любил пробежаться на лыжах). В семье появился достаток, купили Жигули (легендарную «копейку»), Сергей Николаевич освоил вождение (не без трудностей, правда, ему было уже под пятьдесят). Ему, как ветерану Великой Отечественной, выделили двухкомнатную квартиру на Бесстужевской.
Мама Сергея Енаффа Сергеевна к этому времени почти ослепла, жила с дочерью Надей на Ивановской, где Сергей Николаевич был частым гостем. Непременно привозил маме гостинцы – пакетик кедровых орешков, конфеты, которыми бабушка потом угощала внуков. Обязательно рассказывал что-то интересное, сидели на её кушетке рядышком, вспоминали прежние времена. Так продолжалось до самых последних дней Енаффы Сергеевны.
Сергей Николаевич крепко дружил с Николаем Павловичем, мужем сестры Нади. При встрече выпивали в меру (ну, обычно в меру… хотя, бывало иногда, что и перебирали чутка), обсуждали политические события (которых в конце восьмидесятых стало слишком много), советовались по важным для них вопросам. И непременно планировали сплав по рекам родной Костромской области на плотах. Всерьёз планировали, зная, впрочем, что этим планам уже не суждено сбыться никогда.
Вообще, Сергей Николаевич служил связующим звеном большой семьи Рукояткиных. Встречался с братьями, пока они не ушли в мир иной, навещал племянников, переписывался с дальними родичами, которых жизнь раскидала от украинского Кировограда до Дальнего Востока.
Уже почти восьмидесятилетним Сергей Николаевич решил навестить свою двоюродную сестру Людмилу, жившую во Владивостоке, благо, государство тогда дало возможность ветеранам Великой Отечественной войны раз в год бесплатно слетать в любой конец нашей родины. Оформил билеты во Владивосток и обратно - и полетел. Заранее с родственниками не списался, чтобы сделать сюрприз. Прилетел, нашёл квартиру, позвонил. Сестра (ей было уже лет девяносто) открыла дверь, с трудом узнала: «Серёжа?». Но не удивилась, не спросила, как он во Владивостоке оказался, не поинтересовалась, надолго ли приехал, где остановился… возраст бывает беспощаден к человеческому разуму. Короче говоря, пришлось Сергею Николаевичу ретироваться и оставшиеся до отлёта дни ночевать в аэропорту. Помните фильм «Терминал» с Томом Хэнксом про мужика, застрявшего в терминале аэропорта? Здесь была подобная история. С Сергеем Николаевичем здоровались уборщики, продавщицы аэропортовских магазинов, милиционеры… Маленький штрих – питался он хлебом и… лососёвой икрой, закупленной на владивостокском рынке в качестве гостинца родным.
Вообще, активность Сергей Николаевич сохранял до последних дней жизни, не оглядываясь на возраст. Что-то мастерил, подправлял в хозяйстве, даже подряжался в помощь соседям (включая кровельные работы на высоте!).
Но время неумолимо, и погожим майским днём 2006 года сердце Сергея Николаевича Рукояткина остановилось навсегда.
Похоронили Сергея Николаевича на Преображенском кладбище («Мемориальное кладбище памяти жертв 9-го января»), рядом с мамой и братом Анатолием…
Весной над могилой зацветает сирень.