Было это летом, когда духота плавила мозги, а кондиционер в примерочной бесславно сдох, как уставший кот на батарее. Мы — стойкие бойцы фронта розничной моды — сражались с потными телами, разгорячёнными скидками и агрессивными женщинами, уверенными, что именно эти джинсы сидят плохо, потому что мы их «как-то не так подали».
В этот ад, обернутый в полиэтиленовые пакеты с логотипом, и вошла Марина.
Её привели «сверху» — а мы, старожилы бутика, сразу почуяли неладное: новичок не улыбался, не говорил ничего лишнего, не боялся старшей кассира Любы — и, о ужас, пришла на работу в футболке с оборотнями и носках с пиццей, надетых поверх колготок.
Внешность Марины навевала мысли о постапокалипсисе, куда никто не взял расчёску. Волосы торчали, как радиоволны, по направлению к ближайшей беде. Макияж отсутствовал принципиально — впрочем, он и не смог бы спасти ситуацию. Гигиена тоже, судя по всему, была темой, которую она считала буржуазной условностью.
— У нас дресс-код, — заметила Люба в первый же день, намекая на корпоративные рубашки и отсутствие личного аромата в радиусе метра.
— Мне так удобно, — сказала Марина, глядя в потолок, будто там были ответы.
Сначала мы пытались быть терпимыми. Мало ли, может, человек с Луны, не знает, как у нас на Земле джинсы вешают — размером вправо, ценником внутрь. Мы объясняли, показывали, корректно указывали. Она слушала, кивала, и... делала наоборот.
— Марин, в следующей поставке футболки сортируй по цвету и по размерам.
— Хорошо, — кивала она.
Через час: футболки разложены в хаотичном орнаменте, явно вдохновлённом психоделической выставкой. XS рядом с XXL, цвета как будто пережили бракосочетание под ЛСД.
— Это чтобы душа почувствовала свободу выбора, — объясняла Марина, глядя на нас с искренним удивлением. Душа, может, и чувствовала, а вот ревизор — паническую атаку.
Однажды она пришла в футболке задом наперёд. Сначала мы не поверили. Но когда покупательница уставилась на неё и прошептала:
— У вас бейджик на спине...
Марина только пожала плечами:
— Мм.
Мы стали её бояться. Не потому, что она была зла, а потому что она ничего не боялась. Ни плана продаж, ни Любы, ни корпоративной почты, в которой ей постоянно напоминали о нарушениях. Она жила, будто работает в другом магазине, где нет покупателей, начальства и требований. Возможно, она и правда туда телепортировалась по ночам.
А потом началось оно. Тихое вытеснение. Не сговариваясь, мы, как один организм, начали стратегию.
«Марин, перебери сток 2019 года. Весь. Вот коробки. Вот респиратор».
«Так, кто предложит идею для витрины?» — «Оля, Даша, давай вы». Марина в углу жевала яблоко и смотрела на стену.
Шутки обсуждались так, чтобы Марина не понимала контекста. «Помнишь, как мы на НГ корпоративе... А, тебе ещё не было... ну ладно».
Она стала исчезать из общего поля. Как забытый манекен с отбившимися руками.
Иногда я ловила её взгляд — спокойный, расфокусированный. Кажется, она и не замечала нашей кампании. Или замечала, но считала это естественным ходом вещей. Как дождь, как смену ассортимента с зимнего на весенний.
А потом, через два месяца после начала этого мягкого андерграундного давления, она подошла к управляющей и сказала:
— Я ухожу. Чувствую, это место мне не подходит. Здесь как-то... всё слишком определено.
И ушла. Без драмы. Без истерик. Просто испарилась, как последняя акция на пуховики.
Мы отпраздновали это печеньем и кофе. Кто-то даже предложил нарисовать на доске «День без Марины — 1».
С тех пор в нашем магазине осталась легенда: если долго смотреть в зеркало в примерочной и говорить "свобода", "хаос", "я не верю в правила" — Марина может вернуться.
Но мы включили второй кондиционер. На всякий случай.