БОЯРИН КУЧКА И НАЧАЛО МОСКВЫ
Предания и легенды окружают рождение почти каждого великого города. Иногда эти легенды действительно идут из глубины веков, иногда они придуманы каким-то книжником или писателем Нового времени, более или менее талантливым и изобретательным. Не стала исключением и Москва. Сказания о начале «царствующего и великого града» известны во многих списках и многих вариантах, весьма отличных друг от друга. Само время основания города разнится в них, и очень существенно: от легендарных времён князя Олега, названного в одной из версий основателем Москвы (и это при том, что Олег жил на рубеже IX и X столетий), до начала XIII века — времени княжения первого московского князя Даниила Александровича, младшего сына Александра Невского.
Но все знают, что Москва как город возникла в середине XII столетия. В соответствии с этим самая известная из книжных повестей о начале Москвы связывает ее основание с князем Юрием Владимировичем Долгоруким. Но ещё и с неким боярином Кучкой, казнённым по приговору князя. Легенда эта известна, наверное, многим.
«В лето 6666, — приводит автор «Повести о начале Москвы» свою дату возникновения города, — случилось великому князю Юрию Владимировичу шествовать из Киева во Владимир град к сыну своему князю Андрею Юрьевичу». Когда князь пришёл на то место, где ныне располагается «царствующий град Москва», он увидел по обеим сторонам реки Москвы «сёла красные»; теми сёлами владел некий весьма богатый «болярин», именем Кучка Стефан Иванович (имя и отчество «болярина» присутствуют не во всех списках «Повести»). Тот Кучка, по словам автора, «возгорделся зело и не почтил великого князя подобающею честию, яко же подобает великим князьям, но и поносил ему к тому же». Не стерпев той его хулы и поношения, князь Юрий Владимирович «повелевает того болярина ухватити и смерти предати». Взойдя же после того на гору, князь поглядел «семо и овамо по обе стороны Москвы реки и за Неглинною — и возлюбил сёла оные, и повелевает на месте том вскоре построить мал древян град, и прозвал его именем реки той — Москва град, по имени реки, текущей под ним».
У боярина остались два сына, «млады суще и лепы зело», то есть весьма пригожие, по имени Пётр и Аким, а также дочь, по имени Улита. С ними расправляться князь не стал, а напротив, отослал их во Владимир к своему сыну Андрею, будущему Боголюбскому. «И потом князь великий отходит во Владимир к сыну своему князю Андрею Боголюбскому и сочетает его браком со дщерию Кучковою… И быв у него отец его великий князь Юрий Владимирович довольно время, и заповедает сыну своему князю Андрею Боголюбскому град Москву людьми населити и распространити…»
Так изложено в «Повести» «зачало царствующего великого града Москвы».
Приведённая здесь дата роковой встречи князя и боярина — 6666-й год от Сотворения мира, то есть, по нашему счёту, 1158-й, — заведомо неверна. К тому времени Юрия Долгорукого уже не было в живых: он умер в Киеве в мае 1157 года. Очень похоже на то, что позднейшего московского книжника привлекло зловещее начертание цифр — четыре шестёрки, усугублённое апокалиптическое «число зверя». Рассказанная им история расцвечена в эсхатологические краски: начало Москвы знаменует собой начало «последнего царства» — «третьего Рима» («…два убо Рима падоша, третий же стоить, а четвёртому не быти» — с этих строк, можно сказать, начинается «Повесть»). И кровавая расправа с боярином, составляющая центральный сюжет повествования, также есть «знамение» будущей истории «последнего Рима». Как и «первому» — «ветхому» Риму, и «второму» Риму — Константинополю, так же «и нашему сему третиему Риму, Московскому государству, зачало бысть не без крове же, но по пролитию же и по заклании кровей многих».
«Пролитие кровей многих» не сводится в «Повести» лишь к расправе с «болярином Кучкой». Речь здесь идёт и о злодейском убийстве князя Андрея Боголюбского — событии исключительном в истории Северо-Восточной Руси, нашедшем отражение и в летописях. Так что отнюдь не всё из описанного в «Повести» есть плод вымысла позднего книжника, трудившегося, как можно думать, в начале XVII века. И в основании приведённой им истории о московском «болярине», несомненно, тоже лежат подлинные исторические события, правда, не всегда для нас ясные.
Так, реальной исторической личностью надо признать главного героя «Повести», боярина Кучку. Сам он, правда, ни разу не упоминается в летописях. Зато летописи известны его сыновья, Яким Кучкович с братом, а также некий Пётр, «Кучков зять», муж какой-то другой его дочери. (В «Повести» Пётр и Яким ошибочно названы братьями.) Имя Кучки сохранилось и в топонимике Северо-Восточной Руси. Волость «Кучка» упоминается в Суздальской земле, а урочище «Кучково поле» известно в средневековой Москве, в районе позднейших Сретенских ворот. В XII веке саму Москву иногда называли Кучково. (Так, например, в берестяной грамоте, найденной в Новгороде и предположительно датируемой второй половиной XII века.) В Киевской (Ипатьевской) летописи название будущей столицы России варьируется: «Кучково, рекше Москва», — читаем мы под 1175 годом: как видно, в Южной Руси старое название города воспринималось как более употребительное — не случайно оно стоит в летописи на первом месте.
Кстати, судя по этим названиям (Кучково поле, Кучковичи), имя «болярина» звучало как Кучко, а не Кучка (в последнем случае мы получили бы Кучкино и Кучкиничей). Кем он был, сказать с точностью, конечно, нельзя. Лингвисты по-разному пытаются объяснить его имя: одни считают его балтским по происхождению; другие — финно-угорским (мерянским), хотя для того, чтобы признать его славянским, оснований, кажется, не меньше. Но в любом случае ясно, что то был представитель местной, ещё племенной аристократии. А она не могла не быть оппозиционной по отношению к киевскому князю, каковым хотел видеть себя Юрий Долгорукий, много лет добивавшийся и добившийся-таки к концу жизни «златого» киевского престола.
Так что и расправа князя над боярином, по всей вероятности, также не выдумка позднейшего писателя. Защита своей чести и достоинства всегда входила в число обязательных княжеских добродетелей. Князь вправе был требовать подобающих почестей от подвластного ему населения, в том числе и от местного «боярства», а за «поношение» и «хулу» мог принять любую недостаточную, с его точки зрения, почтительность с их стороны. Жестокость князя была вполне в духе времени, отвечая средневековым, еще языческим в своей основе, представлениям о власти.
(Некоторые варианты легенды о боярине Кучки по-другому объясняют причину ссоры между ними: Юрий будто бы вступил в любовную связь с его женой, а когда Кучка, не в состоянии стерпеть такую обиду, покинул князя и посадил свою жену за измену в заточение, убил его. Такую версию приводит историк XVIII века Василий Никитич Татищев, но едва ли это не плод его собственного сочинительства.)
Когда могли случиться описанные в «Повести» события? Во всяком случае, не в самом конце княжения Юрия Долгорукого, как можно заключить из текста. Как известно, первое упоминание Москвы в летописи относится к апрелю 1147 года, когда Юрий пригласил сюда своих союзников — князя Святослава Ольговича, его сына и двоюродного племянника. К тому времени Москва уже принадлежала князю, а значит, расправа с боярином имела место раньше.
Примечательно, что сыновья боярина Кучки (будем всё же называть его этим, привычным для нас именем) не подверглись репрессиям, но, напротив, были приближены Юрием и вошли в ближайшее окружение его сына Андрея. Но за смерть отца они всё же смогли отомстить — правда, случилось это не скоро.
В окружении Андрея Боголюбского Кучковичи пребывали в течение длительного времени. Если верить новгородской статье «А се князья русские» (в списке XV века), именно они «лестию подъяша» Андрея из Вышгорода в Суздальскую землю осенью 1155 года, когда Андрей без воли отца покинул Южную Русь. Уходя из Вышгорода, Андрей, как известно, унёс с собой почитаемую вышгородскую икону Божией Матери — будущую Владимирскую икону, палладиум Руси. Оказывается, сыновья боярина причастны и к этому, в известном смысле поворотному в русской истории событию!
До последних месяцев жизни князя Андрея Яким с братом и Пётр, «Кучов зять», оставались в фаворе у князя как его свояки, близкие ему люди. Якима, например, летопись называет «возлюбленным слугой» Андрея. Но князь был суров. И буквально накануне смерти велел казнить за какую-то провинность Якимова брата. Это и стало непосредственным поводом для составления заговора, в который вошли ближайшие слуги Андрея. Итог заговора известен: в ночь на 29 июня 1174 года князь был убит в собственной опочивальне в своей резиденции в Боголюбове, близ Владимира, а инициаторами убийства и непосредственным убийцами летопись называет Якима Кучковича, Петра, «Кучкова зятя», и ещё нескольких княжеских слуг. Открытая несколько лет назад на стене переславского Спасо-Преображенского собора надпись-граффити об убийстве Андрея Боголюбского подтверждает летописный рассказ: список убийц начинается в ней с упомянутых в летописи лиц, и в числе первых названы те же Яким «Куцкович» (его отчество приведено именно в такой форме), и Пётр (сверху приписано его отчество: Фролович).
Ну а что насчёт жены князя, Кучковны? В «Повести о начале Москвы» ей отведена зловещая роль мужеубийцы, и именно она изображена подстрекательницей братьев на преступление; именно она тайно привела их к ложу своего супруга. Объяснена здесь и причина её злобы: оказывается, великий князь Андрей, отвращаясь греха, всячески уклонялся от «плотского смешения» с женой, что и пришлось не по нраву его любострастной супруге.
Стоит сказать, что о личной жизни князя мы мало что знаем. Ранние и наиболее авторитетные летописи об этом молчат, и мы, например, не знаем даже того, единожды или дважды (или даже трижды, что допускал Татищев) князь был женат. О женитьбе Андрея на «Кучковне» можно судить только по тому, что её братья входили в ближайшее окружение князя. Само имя жены князя — Улита — вряд ли может вызвать доверие, наряду с христианским именем «болярина Кучки» — Стефан Иванович и именем его сына — Пётр. Более поздние летописи XVI века, подтверждая участие княгини в заговоре против Андрея, называют княгиню «болгаркой родом» и объясняют её ненависть к мужу тем, что Андрей много воевал Болгарскую землю (имеется в виду, конечно, Волжская Болгария). Если верить им, то получается, что убийцей князя была вторая жена князя.
О том, что супруга Андрея (какая? первая или вторая?) участвовала в заговоре, казалось бы, свидетельствует миниатюра знаменитой Радзивиловской летописи XV века, изображающая княгиню в момент убийства с отрубленной рукой своего супруга (сам летописный текст об этом молчит). Та же дама в том же одеянии и похожем головном уборе изображена на следующей миниатюре — среди участников похорон князя Андрея. Но едва ли можно думать, будто автор миниатюр располагал иным, более полным вариантом летописной повести об убиении князя и там будто бы содержались какие-то сведения о княгине, как иногда полагают. Никаких намёков на это в тексте нет. Скорее, художник ориентировался на здравый смысл, полагая, что княгине надлежало находиться рядом с князем в его опочивальне.
Так что остаются только вопросы, но не ответы. Но одно можно сказать определённо. Приведённое автором «Повести о начале Москвы», московским книжником XVII века, объяснение причин, по которым княгиня будто бы пошла на неслыханное преступление, — не более чем вымысел, плод досужей фантазии и литературных вкусов автора, результат его начитанности в тогдашней исторической беллетристике. Дело в том, что и характеристика князя, включая его отказ от «плотского» сожительства с супругой, и характеристика супруги дословно заимствованы из другого источника и относятся совсем к другой исторической эпохе и другим историческим персонажам. Источник этот давно уже выявлен исследователями — это рассказ Русского Хронографа в редакции 1512 года об убийстве византийского императора Никифора Фоки, жившего в X веке, причём главным организатором убийства — как и в случае с Боголюбским — названа здесь жена Никифора царица Феофано, которой молва приписывала смерть по крайней мере трёх императоров — двух мужей и одного свёкра. Ни к Андрею Боголюбскому, ни к русской истории этот рассказ никакого отношения не имеет.
На самом же деле Андрей относился к своей супруге (опять-таки неясно, к какой именно) с искренней любовью и даже нежностью. Мы крайне редко имеем возможность судить о подобных вещах, особенно когда речь идёт о столь отдалённой эпохе. Но здесь случай исключительный, особый, ибо в нашем распоряжении имеется уникальный источник, проливающий свет на эту, обычно закрытую от посторонних глаз сферу жизни князя. В созданном при его непосредственном участии Сказании о чудесах Владимирской иконы Божией Матери (так называемом «Чуде 4-м») описан эпизод, имевший место во Владимире в первой половине 60-х годов XII века. Однажды на праздник Успения Пресвятой Богородицы князь, как обычно, пребывал в церкви, на заутрени, и вместе со всеми пел величание Пречистой Деве. Но «сердцем, — пишет автор Сказания, — боляше, бе бо княгини его боляше детиною болезнию», то есть должна была разрешиться от бремени, но никак не могла этого сделать. По окончании службы князь омыл Владимирскую икону водою и ту воду послал княгине; «она же вкуси воды тоя и роди детя здраво, и сама бысть здрава том часе молитвами Святая Богородица». И эта удивительная подробность — о том, как князь «боляше сердцем» за свою жену, подробность, немыслимая в летописном повествовании о князьях того времени, многое говорит нам об Андрее Юрьевиче и о свойствах его души. В этом рассказе он предстаёт перед нами не суровым воином, но нежным и заботливым супругом. А вот какие чувства питала к нему столь горячо любимая им жена и не она ли замешана в заговоре против него и его жестоком убийстве, — об этом нам остаётся только гадать.
…Убийцы князя далеко не сразу приняли возмездие за своё преступление. Должно было пройти немало времени, на владимирском престоле должен был утвердиться новый князь, младший брат Андрея Михаил (Михалко) Юрьевич, и только тогда убийц, наконец, настигла расплата. Расправа была жестокой, однако о ней мы тоже можем судить только по поздним и легендарным источникам. По сведениям всё той же «Повести о начале Москвы», князь Михалко Юрьевич «изби убийцы брата своего, и телеса их вверже в езеро» («всякой гадине на снедение», — добавлял один из редакторов «Повести…»), «а жену его повелел повесить на воротах и расстрелять её изо многих луков».
Насколько известно, потомков ни Яким Кучкович, ни его безымянный брат не оставили (во всяком случае о них ничего не известно). Получается, что на них оборвался род первого владельца будущего великого «царствующего» града Москвы.
Опубликовано: «Кучково, рекше Москва» // Журнал «Историк». 2022. № 9 (93). С. 50—53.