В первом блиц-обзоре каннской программы — кафкианская трагикомедия про 1937-й, режиссерский дебют Цоу Ши-Чин (ее подопечный Шон Бэйкер — автор сценария), немецкая деревенская женская проза, гражданский памфлет против французской полиции и один из самых странных фильмов фестивальной программы — про рейверов-пенсионеров и конец света.
Станислав Зельвенский
Критик Кинопоиска
«Звук падения»
реж. Маша Шилински
Основной конкурс
От начала ХХ века до наших дней четыре поколения обитательниц фермы в Северо-Восточной Германии сознательно и неосознанно перекликаются друг с другом.
Второй (но, по сути, как она сама же говорит, первый) фильм немки Шилински в пересказе звучит как Томас Манн, однако в реальности это скорее Генри Джеймс — неуловимый, ненадежный, многозначительный рассказ, модернистский коллаж из приглушенных голосов и потертых фотографий. Несколько девочек и девушек из разных эпох привидениями носятся по дому, по очереди получая слово, отражаясь в осколках чужих судеб; мы видим только фрагменты сюжетов, а остальное должны достраивать в уме. Центральная тема — так или иначе женский взгляд и, что называется, положение женщины, но речь тут не только про угнетение, а про более воздушные материи. Также не стоит (хотя это легко сделать) забывать, что дело происходит в Германии прошлого века. Чрезвычайно амбициозный, но камерный, насквозь литературный, при этом изысканно, остроумно снятый фильм рискует быстро потерять не очень внимательного зрителя, а кто-то, несомненно, будет не раз его пересматривать.
«Досье 137»
реж. Доминик Молль
Основной конкурс
Во время протестов «желтых жилетов» полицейские в штатском тяжело ранят в голову безобидного юношу, приехавшего с семьей из глубинки на демонстрацию. Сотрудница надзорной инспекции (Леа Дрюкер) принимает дело ближе к сердцу, чем хотела бы.
Мастер хичкоковского или, может быть, шабролевского триллера («Лемминг», «Магия зверя») Доминик Молль в этот раз сменил жанр: «Досье» — процедурал по мотивам реальных событий, озабоченный не столько обстоятельствами конкретного дела, сколько его социальным и моральным контекстом. «Мама, почему никто не любит полицию?» — интересуется у героини сын, и она не уверена, что ответить. Сама она перевелась из обычного отдела в «полицию полиции», когда разошлась с мужем-коллегой, и испытывает разного рода терзания и внешнее давление. Дрюкер прекрасно справляется с неброской сложной ролью. В целом же картина сделана очень уверенно, но довольно безыскусно и прямолинейно. Больше всего, по-хорошему, это похоже на качественный телефильм.
«Левша»
реж. Цоу Ши-Чин
Секция «Неделя критики»
Женщина и две ее дочери (одна лет двадцати пяти, другая — пятилетняя) возвращаются после долгого отсутствия в Тайбэй. Женщина открывает маленькое кафе на ночном рынке, старшая дочь продает какую-то дрянь, младшая, левша, узнает от дедушки, что левая рука принадлежит дьяволу.
Полноценный режиссерский дебют уроженки Тайваня Цоу, которая уехала в Нью-Йорк и стала там продюсером никому тогда не известного Шона Бэйкера (в «Навынос» они даже значатся сорежиссерами). В «Левше» самый титулованный автор минувшего года записан сосценаристом и монтажером. Это, безусловно, похоже на его собственные работы — легкий, стремительный уличный фильм про несовершенных, но вызывающих симпатию людей в сложных экономических обстоятельствах. Но тем заметнее отличия: углы у Цоу куда менее острые. И она, скажем, использует безотказное обаяние маленькой героини значительно более бесстыдно, чем Бэйкер во «Флориде». А ведь тут есть еще и домашний сурикат; с ним, правда, все кончается не по-детски. Кино во всех отношениях приятное.
«Сират»
реж. Оливер Лаше
Основной конкурс
На нелегальный рейв в марокканской пустыне приезжает испанский мужичок Луис (Серхи Лопес) с сыном лет двенадцати. Он разыскивает взрослую дочь, от которой несколько месяцев не было новостей. Следов дочери нет, вечеринку прикрывают военные, ссылаясь на чрезвычайное положение, Луис садится на хвост небольшой компании рейв-ветеранов.
Ожидаемо эффектная, учитывая место действия, картинка; ухающий саундтрек; в ролях, за исключением заслуженного Лопеса, колоритные непрофессионалы. Аллегория отчасти поэтическая, отчасти политическая. «Сират», поставленный испанцем Лаше и спродюсированный братьями Альмодовар, — яркий, нетривиальный фильм, у которого будут как горячие поклонники, так и противники. Рассуждать о его крайностях трудно, не выдавая важные сюжетные повороты, но можно сказать, что речь здесь идет о фундаментальной нестабильности жизни, которая помножилась в наши дни на внешние факторы: судя по обрывкам новостей, за кадром началась едва ли не Третья мировая. Несмотря на грузовики и пиратский внешний вид великовозрастных рейверов (у одного, в частности, нет руки, у другого — ноги), это не столько «Безумный Макс», сколько «Под покровом небес»: белый странник может найти в пустыне только совсем не то, что искал. Лаше и сам не вполне знает, как закончить, но по пути, во всяком случае, не скучно.
Даулет Жанайдаров
Редактор видеоэссе и подкастов Кинопоиска
«Два прокурора»
реж. Сергей Лозница
Основной конкурс
1937 год. Молодой прокурор (Александр Кузнецов) в разгар Большого террора добивается свидания с политзаключенным (мощная роль Александра Филиппенко) и открывает для себя, что, кажется, сотрудники НКВД не очень соблюдают требования социалистической законности.
Сергей Лозница, документалист-формалист и автор артовых, математически просчитанных драм о том, как страшно жить в России (см. его игровой дебют «Счастье мое»), в новом фильме свел воедино все свои разнообразные киноопыты. «Два прокурора» — это и сдержанная адаптация прозы на сложную тему (такой опыт режиссер уже ставил в партизанской драме «В тумане»), и душераздирающие высказывание о России вообще («Кроткая» тоже, кстати, экранизация — естественно, Достоевского), и типичная для Лозницы транспозиция: кадры из прошлого как снимок настоящего (монтажные доки, от «Процесса» до «Прощания со Сталиным»).
Удивляют «Два прокурора» тем, что на страшном материале ежовщины Лозница делает комедию в духе Жака Тати, что-то вроде «Смерти Сталина» Ианнуччи. Прокурор-идеалист, идущий против системы, тут временами выступает почти комической фигурой, чудаком в мире победившей бесчеловечности, закрытых дверей, маленьких окошек и вечного кафкианского ожидания. Удивительным образом неизбежно возникающий в зале нервный смех на контрасте с драматическими эпизодами еще больнее высвечивает весь ужас репрессий.