Ночь была глубока и безмолвна. Только треск догорающих углей в костре нарушал тишину. Мы с доном Хуаном сидели, погруженные каждый в своё. Его слова всплыли в памяти будто из ниоткуда сами: »Это милое существо… научило меня свободе». Я всегда чувствовал, что за этими словами кроется нечто большее, чем просто привязанность.
«Дон Хуан, – я нарушил молчание, – мы говорили о двух потоках времени, идущих навстречу друг другу: один – наш привычный, от рождения к смерти, другой – поток тела, идущий из будущего в прошлое. Но если они просто текут навстречу, как две реки, то как они взаимодействуют? Как можно, например, использовать знание об обратном времени, чтобы… ну, скажем, «восстановить разрушенное», как говорят в легендах?»
Дон Хуан медленно повернул голову. В его глазах плясали отблески углей. «Ты все ищешь практического применения, Карлитос, – усмехнулся он. – Твой ум цепляется за возможность двигать предметы, изменять прошлое, как будто это игра с кубиками. Ты можешь окружить себя самыми прекрасными вещами, вертеться перед зеркалом в поисках лучшего ракурса, посещать «места силы» и делать там фотоснимки. Все это – игры в пространстве. Но время, Карлитос, время – это нечто иное. Оно над пространством».
Он помолчал, давая мне почувствовать вес своих слов. «Что у тебя есть, кроме твоего тела, этой удивительной машины, которая служит тебе экзоскелетом, как ты однажды выразился, для твоего… внутреннего содержимого? Что у тебя есть, что не привязано так крепко к пространству?» Я задумался. «Мысли? Чувства?» – неуверенно предположил я.
«Именно! – его голос стал тише, но весомее. – Твои мысли и чувства, тот самый «кавардак», как ты любишь говорить, который ты считаешь чем-то эфемерным, несущественным. А ведь это единственное, что ты по-настоящему генерируешь. Твое тело, твой «экзоскелет», так ослепляет тебя своей материальностью, что ты забываешь о том, что шепчет тебе изнутри. А ведь тебе говорили, устами тех, кого вы называете классиками, что «в человеке все должно быть прекрасно – и душа, и мысли». Это твое тело, твой антипод из будущего, пыталось достучаться до тебя, используя тех, кто был способен услышать его шепот».
«Ведь почему их признали классиками? – продолжал он. – Не сразу, не при жизни многих из них. Их признание пришло из их будущего, из того времени, которое для них было смертью, а для потомков – уже свершившимся фактом. Оттуда, из этого «будущего», из точки нашей с вами общей смерти, и приходит это знание, это признание. Если бы тебя спросили в их время, кого считать великим, ты бы назвал имена тех, кто гремел тогда, но кого теперь забыли. Откуда тебе знать будущее? Откуда тебе знать, что для этого встречного потока времени наша смерть – это как «большой взрыв», начало, содержащее в себе всё, что потом лишь угасает, если смотреть с нашей стороны? Мы видим этот «взрыв» как бы в обратной записи, и нам кажется, что мы не можем повлиять на его начало».
Я слушал, затаив дыхание. Картина становилась все более объемной. «Это было бы так, – дон Хуан поднял палец, – если бы существовало только два потока, идущих навстречу. Но вспомни, Карлитос, о чем мы говорили раньше. Любая система, достигшая равновесия, сама становится частью большей системы и тоже требует уравновешивания. Когда мы уравновесили поток твоего времени встречным потоком времени тела, эта новая, уравновешенная система из двух потоков… она тоже не может висеть в пустоте. Она тоже должна быть чем-то уравновешена».
Я нахмурился, пытаясь уследить за его мыслью. «Представь, что ты пассажир в поезде, который движется от «небытия» к «смерти», – сказал дон Хуан. – Ты можешь решить, что именно твое появление в этом поезде, твой «билет», и запустил всю эту махину, создал всю вселенную вокруг тебя. Это очень соблазнительный сценарий для эго, не так ли? «Я появился – и мир начался»«. Он усмехнулся. «Но есть и другой взгляд. Что вся вселенная, весь этот огромный поезд, уже двигался, и именно его движение, его импульс «вытащил» тебя из небытия, дал тебе место. Этот сценарий кажется более правдоподобным, более скромным. Но ты же помнишь мою дурную привычку, Карлитос? Истина часто не в «или-или», а в «и-и». Обе эти версии – ты создаешь вселенную своим появлением, и вселенная создает тебя – уравновешивают друг друга. Они как две стороны одного зеркала времени».
«Это… это как третий поток?» – вырвалось у меня.
«Можно сказать и так, – кивнул дон Хуан. – Или как отражение первых двух в еще большем зеркале. Суть в том, что эгоистическая версия, хоть и кажется несостоятельной на словах, на деле очень даже процветает. Люди ведут себя так, будто они – центр всего. Но простой факт остается фактом: без тебя – ничего нет для тебя, но и без всего остального – нет и тебя».
«Так как же тогда «восстановить разрушенное» с помощью времени, дон Хуан? Если не перемещением предметов?»
«А кто сказал, что восстанавливать нужно предметы? – его глаза хитро блеснули. – Возможно, то, что действительно нуждается в «восстановлении» или «гармонизации» – это потоки твоих мыслей и чувств. Возможно, именно они являются тем «местом», где ты можешь прикоснуться к этим разным потокам времени. Восстановить можно лишь то, что ты сам когда-то «создал» или «разрушил» в этом тонком мире. Но это уже другая история, Карлитос, и для нее нужно больше, чем просто любопытство».
Угли почти погасли. Наступал предрассветный холод. Я чувствовал, что получил еще один фрагмент огромной мозаики, и этот фрагмент указывал на то, что мир времени был гораздо сложнее и многомернее, чем я мог себе представить. И ключи к нему лежали не во внешних действиях, а где-то глубоко внутри, в мире мыслей и чувств, которые я так долго считал чем-то второстепенным.
