Он вернулся с кругами под глазами и скрежетом в голосе, будто горлом прошлись наждачкой. А я ж ведь помню — утром его не было. Думали, ушёл в лес по нужде, а он будто в стенку канул. А потом — хлоп, стоит, в той же спецовке, только с лица как будто кожи меньше стало. Говорит: "А я ж рядом был". А рядом — это где, скажи?
Это было в восемьдесят втором, в Архангельской, ближе к Каргополю. Ехала я поездом до станции Плесецк — состав гремел, как будто подо мной гайки просыпались. Сидели в купе вповалку — я, инженер по бурению с Южуралстроя и два техника-геодезиста, сплошь в телогрейках.
Один всю дорогу пил чай из банки с подогревом от спирали, другой ковырялся в схемах. Было пасмурно, и на стекле вагона намерзал такой иней, что пальцем можно было писать.
Меня никто не встретил — просто вышла на полустанке и стала ждать вахтовку. Пришла она часа через два — промёрзла я до трусов. Шофёр хмурый, синие руки, почти не говорил. "До лагеря далеко", — буркнул только, и всё. Лес по бокам будто давил, еловый, с проседшими лапами, снег мокрый, дорога — месиво.
Была я тогда командирована от института как инженер ПТО — проверка фундамента под площадку. Начальство в бараке встретило без энтузиазма: старший инженер — с мешками под глазами, руки в мазуте, звал меня не по имени, а "женщина-инженер".
Мол, живи в вагончике, не мешай. Стройка в глухом месте, да и место странное с самого начала. Между станцией Плесецк и болотами, где даже рации фонили, как будто им там кто шепчет, хотя никаких шёпотов, я подчёркиваю, мы не слышали.
Про посёлок тот старый нам ничего толком не сказали. По карте — чистое поле. А по факту — остатки плит, будто дом срезали по уровень первого этажа. Только плиты не просто валялись, а будто их кто феном строительным грел до пузырей, и потом резко морозил.
Оплавленные, но не обгоревшие. И не гарью пахло, а железом, сырым, как внутри тепловоза. Мы с Ларисой, топографисткой, такие вещи впервые видели.
На карте — ничего. На бумаге — разрешение. А на месте — вахтовики шепчутся, мол, в сорок втором тут что-то копали, да потом срочно закопали. Но кто их слушал? Моя задача — замерять, чертить, заполнять акты. Но с первого вечера было не по себе.
Лагерь наш — три вагончика и проектный барак, старый, щелястый, но тёплый. В нём мы и чертили. Стены — фанера, пропитанная потом поколений. Утром — чай, термосы, табель, линейки. Вечером — радио, пыль, картошка с тушёнкой. Всё как всегда. Только плиты эти мешали спать.
Плиты под снегом, под мхом, но будто тёплые. Я сначала подумала — глюк. Взяла ручной термометр со щупом, вонзила в шов между плит — 13 градусов. Повторила в другом месте — то же. Лариса принесла цифровой прибор, наш новенький, с двумя зондами — он пищит, если ошибка.
Но молчит. Показывает стабильно: плюс 13,5. Я ещё взяла пирометр, лазерный, с завода. Он вообще выдал 15. Установили на ночь самописец — график полз вверх на полградуса к рассвету.
Лариса сначала крутила пальцем у виска, мол, промерзли мы, всё мерещится. Потом и сама побледнела. Сказала: "Ты видела, что показывает геопотенциал? Уходит вниз, как провал". Я проверила. Действительно, как будто пустота под ними. Не карст, не песок — совсем ноль. Как если бы ничего под плитами не было. Мы с ней переглянулись.
Решили вызвать техника для проверки ещё раз. Я сама замеряла — 13 градусов, когда вокруг ноль. Лариса говорит, мол, ошибка. Я повторяю — то же самое. Мы технику сказали. Он — тип спокойный, звали Сашей, в очках, курил в сторону. Он и пошёл проверять. Сказал: "Погляжу один, чтобы не отвлекали". И не вернулся.
Сначала смеялись, мол, заблудился.
— Он, наверное, в кустах с книжкой засел, от вас, баб, отдыхает, — хмыкнул водитель Колька, вечно с ехидцей.
— Или с медведем чаи гоняет, — добавил кто-то из монтажников.
— Тебе смешно, — сказала я. — А он один в лесу. Связи нет.
Мы прошли метров триста по следу. Он вёл между соснами, потом резко сворачивал к ручью — и обрывался. Будто испарился. Мы стояли, крутили головами.
— Может, провал? — тихо спросила Лариса.
— Тут же болото рядом, — сказал техник с геодезии. — Но чтобы вот так — и без звука?
Потом час прошёл, два. Все молчали, даже радио в бараке не включали. К вечеру начали тревожиться. Старший инженер связался по рации с узлом, те — на гарнизон. Обещали выслать машину утром. А потом и сутки. Связи — нет, звуков — нет, следы — есть, но уходят в лес и теряются. А на утро — стоит. У вагончика. Говорит: "А я рядом был". Только рядом ничего не было. Мы всё обошли.
Он не замёрз, не вспотел, но какой-то стал... тусклый. Как будто изнутри его чуть поджарили. Сел на лавку у буржуйки, но не грелся — просто сидел, руки на коленях, глаза в пол. Я подала ему кружку — не взял. Потом вроде вспомнил и взял, но не пил, просто держал. У него даже пальцы дрожали не от холода, а как у старика — мелко-мелко, без силы.
Мы с Ларисой переглянулись, она шепчет: "Он будто не помнит, как себя вести". Когда поел, ел медленно, не солил, не жевал толком. Просто клал в рот и глотал, как автомат. И смотрел всё время мимо — не в стену, не в окно, а туда, где плиты. Как фото, на которое пролили воду. И взгляд — будто видит, но мимо. Отправили его в город, через военных. А потом — тишина. Спрашивала — никто ничего не знает. Якобы и не было у нас такого техника. В списках — пусто.
А плиты остались. Мы чертили, отмечали, но глубина у них — неясна. Зонд идёт вниз на три метра, а потом будто уходит в пустоту. Как в воздух. Ни отклика, ни сопротивления. Я даже думала — аппарат сломался. Но потом привезли другой. И всё то же.
Проект закрыли внезапно. Приехали люди — не местные, в чёрных бушлатах, со свернутыми нашивками, в сапогах не по погоде. Вышли из тёмной машины с военными номерами. Один молчал, двое других сразу направились к плитам. Не представились, только показали какие-то корочки, мельком.
— С этого момента все ваши материалы изымаются, — сказал самый высокий, голос глухой. — Вы свободны. Объект закрыт.
Мы начали было спорить, Лариса вскинулась: "На каком основании? У нас разрешение!" — но тот даже не моргнул.
— Бывает, что разрешения устаревают, — ответил он. И смотрел прямо сквозь нас.
Они действовали быстро. Собрали документацию, вытащили рулоны схем, забрали даже карандаши с разметкой. Аппаратуру сгрузили в тот же чёрный кузов. Один из них что-то долго проверял с георадаром у самой кромки леса. Потом махнул рукой — и всё. Нас — по домам. Сказали: забудьте. Лучше будет.
Я потом писала, спрашивала — ответа нет. Словно это было не с нами. Я потом писала, спрашивала — ответа нет.
Но мне снится не плиты. Мне снится, как я стою рядом с ними, и они будто слышат. Не говорят. Просто слышат. И греются. И что-то, возможно, внизу — не наше. Но не злое. Просто — не наше.
Я больше не ездила в Архангельскую. И до сих пор не могу понять — где же он был, когда говорил: "Я рядом".
Что думаете?