Дверь захлопнулась с такой силой, что дрогнули стены. Алина стояла посреди гостиной, сжимая в руках папку с документами до побелевших костяшек. Дмитрий метнул на неё взгляд, в котором смешались ярость и неверие.
— Ты думал, что я останусь на улице после развода? — её голос дрогнул, но она выпрямилась, поднимая подбородок. — Эта квартира принадлежала мне задолго до тебя!
Он резко развернулся, и свет от люстры-паука, которую Алина привезла из Барселоны, заиграл на его запонках. Те самых, подаренных «партнёршей» с обложки Forbes.
— Ты как ребёнок, — прошипел он. — Мы семь лет здесь жили! Я вложил в этот дом полжизни. Ты серьёзно считаешь, что бумажка из двадцатого века всё решает?
Она не ответила. Вместо слов в горле встал ком — тот самый, что душил её каждую ночь, когда Дмитрий «задерживался на встрече».
Квартира на Пречистенке досталась Алине от матери — балерины, умершей от тихого помешательства в 45. В детстве Алина пряталась в гардеробной, слушая, как мать шепчет стихи Пушкина к пустым стенам. Иногда она танцевала, кружась в луне у окна, пока отец, архитектор с руками, вечно пахнущими табаком, не хватал её за плечи: «Хватит! Ты сводишь её с ума!»
Когда Дмитрий впервые переступил порог, Алина провела ладонью по трещине на потолке — шрам от того дня, когда мать разбила хрустальную вазу об отцовский портрет.
— Это же идеальное пространство! — Дмитрий кружил по комнатам в их первую ночь, чертя в воздухе воображаемые перегородки. — Мы сделаем тут арку, здесь — кухню-трансформер...
Он не заметил, как Алина обхватила себя за плечи, глядя на пятно от маминых духов на туалетном столике.
— Ты же не сойдёшь здесь с ума? — вдруг спросил он, обнимая её за талию.
Она засмеялась, но в груди ёкнуло.
Семь лет спустя арка из каррарского мрамора разделяла не комнаты, а их жизни. Дмитрий завтракал у острова из итальянского камня, пока Алина рисовала в спальне, заваленной образцами тканей. Их диалоги свелись к «Передай соль» и «Ты видел мой планшет?».
Он начал спать в кабинете после второго выкидыша. «Ты слишком напряжена», — говорил он, а она слышала: «Ты не справилась».
Всё изменилось утром, когда Алина, задержавшись в ванной из-за токсикоза, нашла в кармане его пиджака чёрное кружевное бельё. На размер меньше её.
— Это не то, о чём ты подумала, — Дмитрий говорил ровно, как на защите проекта. — Просто стресс. Ты же сама...
Он не договорил. Она знала — он имел в виду ночи в клиниках, её слёзы в подушку с запахом его одеколона, слова гинеколога: «Ваш организм воспринимает плод как угрозу».
— Я тебя ненавижу, — прошептала она, но это была ложь. Ненависть пришла позже — когда, рыдая в душе, она поняла, что всё ещё хочет его обнять.
— По статье 34 Семейного кодекса, имущество, приобретённое до брака... — голос адвоката дребезжал, как старый телевизор.
Дмитрий щёлкал авторучкой с логотипом своей фирмы. Алина смотрела на его пальцы — всё те же мозоли от кульмана, но теперь с печатью дорогого спа-салона.
— Не надо, — вдруг перебила она. — Отдай мне квартиру, и мы забудем про компенсацию за ремонт.
Он фыркнул:
— Ты серьёзно? После того как я вбухал сюда три миллиона?
— После того как ты вбухал в неё свою любовницу? — Алина впервые за месяц не сдержалась. В зале ахнули.
Судья постучала молоточком, но Дмитрий уже вскочил. Его лицо, обычно холодное, как мраморная плита, вдруг исказилось:
— Ты хочешь уничтожить всё, к чему я прикоснулся? Даже наши...
Он запнулся. Слово «дети» повисло в воздухе ржавым гвоздём.
Сейчас, глядя на его вздувшиеся вены на висках, Алина машинально прикрыла живот. Врач сказал «на этот раз всё будет хорошо» ровно за час до звонка частного детектива.
— Ты даже не спросил, почему я не подала на алименты, — прошептала она.
Дмитрий замер. Его взгляд упал на её руку, лежащую чуть ниже талии. Лицо вдруг исказилось:
— Ты... Это...
— Не твоё, — выдохнула она. — Как и квартира.
Он шагнул назад, задев напольную вазу эпохи модерн. Осколки зазвенели подковами по паркету.
— Ты лжёшь, — голос его дрогнул. — Ты не могла... После всего...
Она молча расстегнула пальто. Под свитером угадывался мягкий изгиб.
Дмитрий схватился за спинку кресла. Вдруг он стал выглядеть старым — морщины у глаз, которые она когда-то целовала, теперь походили на трещины в краске.
— Почему не сказала? — прохрипел он.
— Ты перестал замечать меня ещё до того, как переспал с ней.
Его рука дрогнула, потянувшись к ней, но Алина отшатнулась. В этот момент они оба поняли — это не просто развод. Это убийство семи лет жизни.
Когда грузчики вынесли последний ящик с его чертежами, Алина распахнула окна. Апрельский ветер ворвался в комнату, срывая с холодильника магниты из их путешествий.
На кухонной стене, где висела дипломная работа Дмитрия, теперь красовался эскиз детской — облако с золотыми рыбками. Она погладила выпуклый живот, чувствуя толчок под ладонью.
Ночью её разбудил стук. Не в дверь — внутри. Сердце бешено колотилось, пока она не поняла: это люстра-паук раскачивалась на сквозняке, отбрасывая тени, похожие на силуэты.
В дверь позвонили. Курьер протянул конверт с фирменным логотипом. Внутри лежали ключи от пентхауса в Москва-Сити и записка: «Для ребёнка. Он всё же мой?»
Алина бросила конверт в мусорное ведро, где уже тлели фотографии из Майами с девушкой в чёрном белье. Но когда грузовик увёз последние следы Дмитрия, она вдруг зарылась лицом в подушку — ту самую, что хранила запах его одеколона.
Завтра она поменяет замки. И начнёт красить стены в цвет весенней сирени. Но сегодня, всего на одну ночь, позволит себе плакать — не о нём, а о той Алине, что верила, будто любовь можно встроить в жизнь, как мраморную арку.