Статья для проекта Дзена о боевом пути наших предков, прошедших Великую Отечественную войну.
Мемуары моего деда, Гребнёва В.В. о его жизни и работе в блокадном Ленинграде и участии в боевых действиях. К сожалению, мемуары доходят только до 1943 года. Написаны в основном в 1977 году. Иллюстрации его авторства 1980х годов.
16 октября 1942 года. Поздно вечером пришел мой папа, Василий Васильевич Гребнёв. Он, увидев приехавшего сына Леонида, не поверил (из-за слухов от Вали), что мы все живы и решил проверить, жив ли его Вовка (которому при рождении попало от повитухи), его любимый сын. Ночного пропуска у него не было. Но он объяснял патрулям о ситуации и добрые строгие люди помогли, они передавали папу от одного патруля к другому. И доставили пешим ходом его ко мне на Разъезжую.
Мы папу не отпустили до утра. Радость отца понятна: у него шесть сыновей и одна дочь. Два сына умерли: Михаил в 1924 году, Сергей от голода в январе 1942 года, третий сын (Николай) очень болен, он потерял ногу выше колена и вдруг – он мог потерять сразу еще троих сыновей. Но все пронесло – все трое живы. Еще один этап военной поры прошел! И прошел благополучно.
Я опять дома. Я опять режиссер фронтовой группы ПУБалта – офицер флота (у меня военный отпуск КРО).
Видя мое скелетообразное состояние, командование оставило меня на студии для монтажа Ленинградского киножурнала (ЛКЖ). Таким образом я некоторое время был в Ленинграде.
В это время на студии случился забавный эпизод. Верующие города Ленина и священнослужители вносили деньги, драгоценности (ложки, сосуды) на построение грозного орудия – танков «Багратион». Митрополит Алексией внес свою панагию с бриллиантами. По этому случаю был назначен молебен в церкви Николы Морского. Наши кинооператоры должны снять весь церковный ритуал. На для синхронной записи проповеди митрополита Алексия, обстановка не годилась. И митрополита пригласили для съемки крупного плана синхронной съемки к нам на студию – ул. Мельничная, д. 4а. Митрополит прибыл на студию для уточнения, что и как и когда лучше, а заодно посмотреть «киномолебствие» в соборе. Но в это время на студии не было никого из православных русского воинства. Сопровождающие митрополита обратили на это внимание. Тогда заместитель директора тов. Пинхасик и начальник производственного отдела – товарищ Шмидт вытащили на переговоры «православного» морского офицера режиссера Гребнёва. Я беседовал с отцом Алексием. Поговорили о делах церкви, поговорили о партизанском походе «православных братьев Гребнёвых», договорились, как можно снять его проповедь, у митрополита на правой щеке был фурункул и он беспокоился, можно ли так сниматься. Договорились, что можно в профиль или ¾.
Провели съемку со звукозаписью, а потом решили показать митрополиту кинофильм (почти свежий) «Антон Иванович сердится», которая была закончена в первые дни войны. Там немного есть о музыке Баха. А Бах писал для органов церкви много. Митрополит Алексий хохотал как мальчишка. Солидный протоиерей ерзал, сидя сзади в кресле. Потом Алексей признался, что он давно так не смеялся.
Таким образом, казус с православным воинством прошел благополучно. Да и сам Алексий сказал: «Сейчас мы все думаем об одном, о спасении Родины, не только православные.» Это вам не протоиерей.
Меня сразу включили в работу нашей, теперь объединенной, киностудии. Было известно, что фашисты готовятся к химическому нападению на Ленинград. Срочно! (всегда срочно) снять несколько инструктажных фильмов на тему «Как Ленинградцы готовы к ПВХО», т.е. к химической обороне.
Есть оператор Борис Синицын. Он был ранен и на фронтовые съемки не поедет. Мы стали снимать. В ЖАКТах, на фабриках, снимали на хлебозаводе им. Бадаева. Это было трудно, особенно из-за запаха печеного хлеба. Нам иногда давала «наплывы» из хлебных форм. Но с собой взять нельзя, можно съесть в цехе завода. Но не лезло в горло. Как можно мне есть хлеб, а дома, для моих только норма. Мои 250 грамм, Лиды и Вовы по 150 грамм хлеба. Работали по-фронтовому быстро. Фильм отпечатали и пустили в прокат.
Тут еще новое задание.
Геббельс «трубит», что Ленинград задыхается от эпидемий и голода. Немецкая армия ждет, она возьмет город без боя. Вперед пойдут спецвойска, которые проведут профилактику по очистке города от трупов и дезинфицируют улицы. И т.п. Товарищ Жданов дает указание. Товарищи кинематографисты, сделайте фильм о сегодняшнем Ленинграде. О Ленинградцах. Мы живем в чистом городе.
Мне задание, как самому быстрому в ориентировке, снять фильм «Чистота города в военное время». Свободные от фронтовых поездок операторы: А. Климов, Леонид Медведев, Евгений Масленников, Давид Шлюглейт во всеоружии под моим руководством начали снимать. Ничего не надо было инсценировать. Все было, как было в жизни блокадного города. Например: уборка улицы велась по своим участкам, т.е. в очертании своего дома. А дворники на улице Рубинштейна организовали даже бригаду и убирали всю улицу сообща. Теперь это называется открытием и бригадным методом. А этот метод открыли в 1943 году полуголодные, дистрофичные дворники улицы Рубинштейна. Забавно было видеть, как дворники метут улицу, а флотские офицеры при погонах их снимают.
На трамвайной остановке стоят грузовые платформы, а к остановке дистрофичные энтузиасты-ленинградцы свозят, тащат на фанерках, в ванных, в ведрах мусор с ближайших домов. Девушки-дружинницы грузят это на платформы и увозят за город на свалку, вернее, в кучи, которые засыпали землей и из этого мусора делали удобрения для полей. Во дворах копали канавки. Жильцы дома приносили мусор, ссыпали в канавки, и тут же засыпали землей. У Исаакиевского собора в сквере большой огород. Там выращивали огромные кочаны капусты. На развалинах угла дома Текстильного института на ул. Герцена, набросали земли и сеяли редис, салат.
Все это мы сняли. Все это было правда. Город был чистым. Народ – энергичным. Это оплеуха Геббельсам и Гитлерам и их присным. Фильм приняли. Признали «чистым» и «непахучим». Все смотрели с удовольствием и радостными физиономиями. Потом я узнал, что наш фильм, как и фильм студии «Блокада в Ленинграде» попали в Швецию. Послом там была старая большевичка Коллонтай Александра Михайловна. Не знаю, случайно или нарочно, были посланы эти фильмы в Швецию, но они попали на глаза Гитлеру и его глашатаям. Говорят, что был скандал – летели головы. Гитлер был в бешенстве. Ну что же, это приятно знать, мы тоже что-то делали кусачее для завоевателей мира.
Но Ленинград город- фронт. А мы – фронтовики.
3 мая 1943 года, где-то в районе второго часа дня, фашистская артиллерия открыла огонь по нефтебазе «Красный нефтяник». На базе было более полсотни наземных хранилищ – баков с нефтепродуктами. Стреляли снарядами крупного калибра. Загорелись цистерны с соляровым маслом. Начался грандиозный пожар – пожар №4, как говорили пожарные. Мы с Андреем Климовым понеслись на «пожар №4».
Руководил тушением подполковник Кончаев Борис Иванович. Полыхает пламя. Густой черный дым и пламя и грохот разрывов.
Все это пересекается мощными струями воды из пожарных шлангов. Четко работают отчаянно смелые пожарные. Мы снуем с аппаратами тут же. Борис Иванович при просмотре материала сказал: «киношники смелые люди, я смотрю, как они в этом аду деловито бегают, снимают, как черти в черных шинелях и не боятся». А мы поражались смелости и отваге пожарных с брандспойтами, баграми. На этом пожаре мы разглядели подоспевшего Колю Долгова, это тоже смелый, уже опытный кинооператор, я с ним работал еще в 1933 году на подводных лодках.
Там же смело действовал инспектор из городского штаба подарной службы в Ленинграде – Дехтярев Владимир Владимирович (судьба нас свела в 1968 году, он был моим консультантом по фильму «Газодымозащитная служба в пожарной охране», где мы заменили дым съемкой через затертое шкуркой стекло. Все видно, как будто в настоящем дыму и все видно, как правильно надо поступать). При просмотре материала (монтировала сюжет пожара Мария Марковна Клигман) мы сами поражались, как там можно было снимать. И остаться живыми. Но факт на экране. Мы смотрим на этот экран, видим свою работу. Пожар на «Красном нефтянике» задавили, где-то около пяти часов вечера. Борис Иванович Кончаев рассказывал, что на «Красный Нефтяник» фашисты «бросили» более 100 крупнокалиберных снарядов. И все же пожар потушен. И более 10 тысяч тонн ценного горючего было спасено. Мы с Аркадием шутили, что «и мы пахали!» Да, пахали – для истории остались наши кинокадры. Мария Марковна говорила, что при монтаже ей было страшно. Нас не было видно, мы за кадром, но наш материал был на монтажной столе.
Дома моя шинель еще долго пахла бензином, мазутом и гарью. Ленинградцы продолжали жить и трудиться. Мой сын Володя был даже отправлен в пионерлагерь во Всеволожскую. Меня командировали в Кронштадт. К коменданту «крепости». Надо выяснить, сложно ли перебросить группу разведчиков через Ораниенбаум в тыл к немцам. Я лейтенант флота. Выданы погоны. Подворотнички должны быть чистыми, белыми, пуговицы должны сиять.
Через Тарховку добрался до Кронштадта. Явился в штаб. Жду вызова. «Войдите!» Вошел. За столом сидит солидный Адмирал, похожий на Александра III. Весь в золоте. Докладываю: «Лейтенант…», - дальше мне договорить не разрешил. «Кругом! Арш!» Вышел. Спрашиваю адъютанта, что и почему? Адъютант тщательно меня осмотрел, покрутил меня кругом. Ничего преступного не заметил. Я вошел опять, и опять команда кругом арш! Тогда адъютант пошел выяснять, что и как. Оказалось, что форма моя в порядке, но у меня густая шевелюра. Лохматый флотский офицер!! Этого начальство не могло вытерпеть.
Положение, как у Швейка. Но стричься я не могу. Я должен идти в тыл к фрицам.
Решил больше не пытаться. Поставил штамм выбытия и шифр на сегодня. Вернулся через Тарховку в Ленинград. Начальство КРО посмеялось и пожурило меня: как же это, разведчик – и так опростоволосился.
Вернулся домой. А дома мой сын Вова. Почему дома? Почему уехал из пионерлагеря? Оказалось, что одна из пионервожатых – некая Жанна, побывав в Ленинграде, сообщила ребятам, что немцы прорвались в город.
Тимуровец Владимир Гребнёв с двумя друзьями решили разведать, так ли это и пешком, через минные поля, мимо аэродрома, через железную дорогу, минуя все посты, пришли домой. ЧП. Кто такая Жанна? Иду к начальству, докладываю. Мне дают направление в пионерлагерь на Всеволожскую. Там что-то вроде паники. Ребятам объяснили, что все это досужие выдумки. Это была попытка высадить группу немцев в районе кладбища Красненькое. Но была пресечена. И в город никто из немцев не проник. Жанну перевели в Ленинград.
Но вот опять за мною прибыла машина. Вызывает большое начальство – начальник НКВД товарищ Кубаткин. Знакомимся. Кубаткин осматривает меня пристальным взглядом, затем обнимает за плечи и самым простым человеческим голосом говорит, не приказывает, не инструктирует, а, делая паузы, доверительно изрекает: «Мы Вам поручает очень опасное дело, мы Вам ничем «там» помочь не сможем. Вы один. От Вас зависит много. Можете отказаться, дело добровольное. Но одно запомните, если Вы согласны. Спрячьте, как можно дальше страх и ненависть к врагу. Делайте дело без пощады, если надо. Не ослепляйте себя ненавистью. Она Вас может погубить. Вот так, дорогой милый товарищ! Желаю удачи.» И ушел.
Потом я часто вспоминал его слова и запомнил. Ненависть действительно ослепляет, а голова должна быть ясная. Где-то он – товарищ Кубаткин?
(Его Берия ликвидировал, как «врага народа». Берия – это «вурдалак», махровый восточный националист.)
Меня вновь готовят в тыл. Ночью, на аэродроме под Ржевкой стоит самолет. Малый бомбардировщик-разведчик. Сажают после инструктажа на деревянную площадку. И несколько солдат торжественно, «панихидно» поднимают меня как принца и всовывают в бомбовый люк. Прежде чем закрыть крышки люка, каждый молча похлопал меня по ногам, по спине. И по блеску глаз в свете «летучей мыши» я понял, они мне желают благополучия. Защелкнули с особым звоном замки крышек люка. Тишина. Затем голос: «готов?» Есть готов! Рев мотора. Прыжки по кочкам. И мы в воздухе. В голове мыслей нет. Скоро ли зажжется сигнальная лампочка, чтобы сжаться и приготовиться к прыжку.
Сквозь щели видны вспышки. Вероятно, обстреливают. Но время тянется. Скоро ли? Хочется спать. Но вот пошли на снижение. Сейчас зажжется глазок-светлячок и… Но вместо и… самолет затарахтел по земле. В чем дело? Подбили? Сел в тылу? В этом случае летчик входит в мое подчинение. А об этом и не думал. Слышу, летчик насвистывает что-то бравурное. Я спрашиваю: «В чем дело?» «Ой, друг! Прости. Забыл.» Он что-то дернул и я грохнулся с доской на землю. «Нельзя было тебя сбросить». До сих пор я не знаю, почему…
Месяца через два опять готовят в тыл. Но теперь я кинооператор Иванов Сергей Васильевич из Саратова, а не Гребнёв или Грибов. Я должен после выброса походить по району три-четыре дня. Поголодать и явиться в немецкую комендатуру. Сказать: «я есть кинооператор. Был направлен в партизанскую группу. Но не нашел. Мне все надоело. И я пришел к вам.» У меня и сейчас при воспоминании об этом шевелится седая прическа. Но надо, так надо.
Решил проверить снаряжение. Я всегда сам проверял все. Открыл аппарат. Маленькое динамо, почти квадратный черный ящичек с ручкой для завода пружины. Пружина не работает – сорвана?! Открыл аппарат. Рамка аппарата и фильмовый канал проржавел. Что это – нарочно? Пружина сорвана - может, при прыжке? Но ржавчина за 3-4 дня не появится. Коробка с пленкой. Почему большая, на 300 м, негатив ведь пакуют в 120м коробки? Забрался под одеяло, открыл коробку и, вероятно потерял сознание. Очнулся от голоса Лида: «Вова, где ты, что с тобой?» А со мной удар. В коробке остатки позитивной пленки после печати вместе с железными кольцами, бобинами. Это провал. Это муки, это смерть. И даже сегодня, через десятки прожитых лет у меня застучал затылок.
Но тогда, ничего не сказав Лиде, я направился в почти родное КРО на Литейном проспекте в Большом доме.
Меня встретил начальник отдела (фамилию его не помню) и тут же был мой куратор Виктор Васильевич (фамилию его я не знаю). Докладываю: так и так. Аппаратура, пленка в преступном непорядке. Случайность это? Или? Начальник отдела, человек небольшого роста, худой, с поволокой под глазами, кашляет, курит, вид явного дистрофика. Одет в меховую безрукавку (теперь бы сказали в дубленку без рукавов), в войлочных пимах. Он напряженно, недоуменно слушает, не перебивая меня.
Виктор Васильевич выходит из себя, кричит: «Струсил! Боишься! Я тебя в лагерную пыль сотру!»
Но долго ему меня стирать не разрешил начальник отдела. До него дошло, что я прав, я предотвратил что-то такое, что могло быть непоправимым. Он замял свою сигарету. Выпроводил Виктора Васильевича – этого длинного капитана. Обнял меня за плечи. Похлопал по спине, мол, успокойся. Не волнуйся. Вы никуда не поедете, не полетите… Вам надо отдохнуть. На Лисьем Носу есть что-то вроде санатория КРО. Вас там подлечат, подкормят. Там пройдет Ваше шоковое состояние. Нет! Я не поеду на Лисий Нос. Я фронтовой режиссер. Прошу направить меня на Объединенную киностудию. Мне надо быть на людях и в работе.
Начальник позвонил в горвоенкомат. Мне надо туда зайти. Не теряя времени, я двинулся от Литейного на проспект Маклина, в военкомат города. Добрел. Был принят комиссаром Горвоенкомата. Было опять предложено отдыхать в стационаре. Но я хочу на студию, быть среди своих. Меня направили на объединенную киностудию (бывший Лентехфильм). Приплелся на студию. Меня все знают. Пришел в комнату директора студии Соловцева. Дверь приоткрыта. Я вошел и обратно шмыгнул в коридор. Блокадный директор целует свою блокадную жену. Надо постучать! Постучал… «Войдите!»
Сообщаю, что я прибыл для продолжения службы. На лице Соловцева полное сожаление: «у нас все заполнено… нет больше лимитов… принять не могу…» Я обратно на Маклина. Комиссар взвыл. Он заставил соединить его с Соловцевым. И выдал ему нагоняй. (Оказывается я, Гребнёв В.В. стою десятка Соловцевых и т.д. и т.п. – дальше непереводимо) Владимир Васильевич. Вы приняты на свою работу. Пожалел, что нет машины меня отвезти. Я поблагодарил – дойду сам. Дошел. Теперь уже объятия – «дорогой наш товарищ Гребнёв! Можете получить довольствие и отдыхать дома 3-4 дня». Так-то вот. Получив довольствие, я пробыл дома лишь два дня. После отдыха принялся за работу фронтового режиссера.
От передряг последних дней, у меня почти ничего не осталось. Я стряхнул с себя, что мог, чтобы сберечь нервы. Все равно, рассказывать о наших походах не могу. Вероятно, и нельзя, и нечем подкрепить. Ведь справок о делах в тылу нет. Там у нас не было политруков, там были братья – родные. А это не свидетели. Но все же одну справку я сохранил до сегодня. Сколько сволочей нас пугали – «коричневые» немцы, «черные» финны и даже «голубые» - испанцы. У меня хранится нашивка с рукава мундира «голубого» фашиста, эмблема исанского флага красный-желтый-красный, а сверху на черном фоне вышито слово “ESPANA”. Это я оставил для внуков. Пусть знают, каких цветов сволочи нас пугали, легче определить цвета нонешних…