Статья для проекта Дзена о боевом пути наших предков, прошедших Великую Отечественную войну.
Мемуары моего деда, Гребнёва В.В. о его жизни и работе в блокадном Ленинграде и участии в боевых действиях. К сожалению, мемуары доходят только до 1943 года. Написаны в основном в 1977 году. Иллюстрации его авторства 1980х годов.
Как-то в марте 1942 года к нам пришел (приплелся) старший брат Виктор. И сказал, что он идет добровольцем в КРО (контрразведотдел) в партизанскую школу. Леонид уже согласился. Как ты? Я – Володька – четвертый брат. Но раз шестой брат Леонид согласился, то и я согласен.
Но как быть – я лейтенант Балтфлота при ПУБалте. Это оказалось не препятствие. Школа КРО на В.О. набирала добровольцев, т.е. дело серьезное, дело очень очень опасное. Неволить никого нельзя. Группы небольшие, 2-3-4 человека. Действовать надо самостоятельно. Началась подготовка. Изучали карты Ленобласти. Изучали немецкие подразделения СС, СД, жандармерию. Учились стрелять из Нагана стоя, лежа, бегом и даже кувырком. Готовили «бесшумные» надульники. Виктор с Леонидом изготовляли, я стрелял. Один раз меня после выстрела стукнуло по скуле прикладом винтовки – мы сразу и не заметили, что насадку разорвало. Вероятно. В патроне было много пороху?
Пришлось делать новую «бесшумку». Виктор «колдовал» - рассчитывал порции пороха на силу взрыва и пробоины двух резиновых прокладок, прочность стенок насадки. Тренироваться прыжками с парашютом было негде и мы лишь по несколько раз складывали и, дергая за кольцо, раскрывали парашюты и опять укладывали. Учеба продолжалась.
Нам, т.е. братьям партизанам КРО наконец-то наступило время отправляться в тыл к фашистам. Руководители еще раз объяснили нам, что нас ждет. Помощи ждать неоткуда. Все будете решать сами. По совести советских граждан, по совести коммунистов. Сдаваться нельзя – это смерть и мучительная. Фашисты парашютистов не жалуют. Спасибо, что нам об этом откровенно, не таясь, сказал Петр Федорович Стукалов. Мы знали, на что идем. Но идти туда могут только добровольцы. Мы готовы! Это было 11 сентября 1942 года. Нам разрешили забежать по домам.
От Разъезжей на Васильевский остров, на 26ю линию я брел пешком. Во второй половине дня мы погрузились на газогенераторный грузовик и, прождав у Большого дома (КРО) часа два, двинулись на Ладогу. Доехали до Ладоги. На буксире, который тащил баржу с людьми, эвакуирующимися из блокадного Ленинграда, мы дошли на большую землю. С палубы не уходили, на случай, если подобьют буксир. Но перешли благополучно, выгрузились на пирс. Нашли вагонетку, погрузились. Наша компания – это вся партизанская школа контрразведки.
Толкаем вагонетку с нашим парашютным снаряжением. Вдруг я слышу слабый голос: «Володя! Володенька! Гребнёв?!» Это наш бывший директор Михаил Леонтьевич Кресин (чудесный человек). Он в сильном дистрофическом истощении добрался до Кобоны для эвакуации вглубь страны. Но! Я не мог признаться ему. Я уже не Гребнёв, я Грибов. (Брат Виктор Вёнберг, т.е. перевернутая фамилия Гребнёв, а Леонид – Савинов). Товарищи по школе знают, что я Грибов, и расшифровывать себя я не имел права. Так было неприятно и жалко старика… он так жаждал встречи с хорошо знакомым киноработником. Но мы шли с вагонеткой быстрее Михаила Леонтьевича – и он отстал. После войны мы опять встретились на киностудии и он мне попенял на то, что я не отозвался на его голос. Лишь после моего объяснения он понял и горячо обнял меня.
Теперь он работал на нашей студии заместителем директора по производству. Он был поражен и обрадован «геройством» худенького, лохматого, но юркого, юного Володеньки, решившегося – имея бронь на студии - уйти в тыл врага добровольцем, да еще с двумя родными братьями.
А мы двинулись дальше. К Малой Вишере. Дальнейшая дорога была более стремительной. По разбитым проселкам мчался наш «газотрон» (газогенераторный грузовик АМО). По пути заготовляли «чебурашки» для топлива. Это дрова, сгорая без большого доступа воздуха, гнали угарный газ, который и был горючим для двигателя автомобиля. Ночью прибыли в малую Вишеру. Разместились по избам. Ждем вылета. Несколько дней все группы были на «товсь»! С парашютами, оружием, взрывчаткой, лежали на летном поле. Ждали. Отбой! Плелись домой. Наконец опять сбор. Глубокая ночь, высоко светит Луна. Освещение фантастическое. На летном поле поблескивает «Ли-2». Как муравьи, копошатся курсанты ленинградской школы КРО. Но всему есть окончание. И наше ожидание окончилось. Нас очень бережно подсадили в самолет. Мы сами не могли бы без помощи забраться в самолет; так здорово нас нагрузили разным взрывчатым реквизитом. Захлопнулись двери. Тишина. Ворвался рокот двигателей. И мы в воздухе…
Нас должны сбрасывать по очереди, по кругу, отдельными группами: два-три человека и трех (радисток) поодиночке.
Мысленно проверяли снаряжение. Каждый из нас закреплен тросом с карабином, чтобы не тянуться рукой к кольцу парашюта. Кольцо присоединено к тросу. И наше дело лишь по сигналу подойти к двери и прыгать головой вниз. Трос выдернет наш парашют и от рывка оторвется от нас сам.
Летим. Казалось долго. Хочется спать. Но вот сигнал. Первая! Пошел! А у нас ЧП. Радист Мишка Румянцев (он же Новожилов) раскрыл, вернее, выдернул кольцо (уверен: случайно - ?). Виктор (он командир нашей группы) сообщил инструктору: «Раскрылся парашют у радиста». Приказ: «второму за радистом удерживать парашют радиста руками.» Нам сигнал: «Пошли!» Пошел Виктор, пошел Леонид, пошел Румянцев, за ним я, держа руками сумку парашюта радиста. Толкнул его вперед и следом я вывалился из самолета.
Сильный рывок парашюта! Почему? Оказалось, что инструктор, при посадке в самолет проверяя наше снаряжение, решил, что моя винтовка слишком болтается… прикрепил приклад винтовки к моему поясу, но при этом захватил фалом собачку, которая должна выдернуть парашют без моего участия. Тряхнуло здорово! Аж зубами щелкнул.
Потом наступила тишина. Я не успел как следует оглядеться, как увидел, что и густого молочного тумана высовывается тоненькая сосенка. Я потянул стропу и ускользнул от нее в сторону и сразу же ушел по грудь в топкое болото.
Нас бросили с небольшой высоты 100-120 метров (недалеко был немецкий гарнизон). В большое урочище Кобыляк – это было знакомое по детским воспоминаниям место. На этом болоте в 1921 году потерпел аварию при вынужденной посадке советский самолет гатчинской летной школы. И мы, «молодняк» деревни Сорочкино, были мобилизованы вытаскивать перекувырнувшийся самолет. Но это было давно. А сегодня… 1942 год. Туман тает. Расчет светлеет. Все в розовом освещении от утреннего солнца. Болото с мелкими сосенками, в туманном освещении фантастично. Изумительный кадр. Вот появился Виктор, вдалеке идет Румянцев (радист), а Леонид? Но вот послышался грохот падения человека – это Леонид. Он зацепился парашютом за сук большой прибрежной сосны и повис. Надо резать лямки, но он резанул на груди, поэтому его развернуло под тяжестью рюкзака и винтовки вниз головой и Леонид вынырнул из ножных лямок и чмякнулся в землю.
Мы замерли от неожиданного шума. Но потом выяснилось – «приземление» молодого парашютиста Леонида Гребнёва, т.е. Савинова. Думать, мешкать, нельзя. В утреннем тумане четко слышен лай собак. Это залаяли на посту Муравейно, что на берегу реки Луги. Это всего три двухэтажных деревянных домика, обитых коричневой дранкой, там находился пост – группа фашистов.
Раздумывать некогда. Собрались все четверо. Грузовые парашюты – рядом. Мы садились хорошо – кучно. Зарыли парашюты – и ходом… с места приземления, т.е. приболачивания. Урочище Кобыляк (3 км от Мшинской) окружено хорошим корабельным хвойным лесом. Лес нашего детства. В 1920-23 годах туда мы ходили за грибами, а на болото за морошкой и клюквой, а зимой с родителями вывозили заготовленные мачтовые бревна.
Осмотрелись, ориентировались, разобрали нужный груз и двинулись на север. Остановились в условное время связи с Ленинградом – сообщили «прибыли на место». Кстати о радисте: Румянцев (Новожилов) Михаил. Рослый парень. Самодовольный. Считал себя асом-радистом (по количеству слов на ключе). Часто напевал песенку об Эдельвейсе (эдельвейс – горная ромашка, а потом мы выяснили, что под названием «Эдельвейс» под Ленинград была переброшена особая фашистская горная дивизия). Радист провел три сеанса с Ленинградом. Провели три ночи в лесу. Настораживало лишь самодовольство Румянцева. В ночном дежурстве он отходил слишком далеко от нашей временной базы. Следы радиста были четко видны в ночной темноте по фосфористым голубоватым свечениям гнилушек по его тропке и «сосало» сомнение… почему у него раскрылся парашют в самолете?
Двинулись дальше. Вот уже появились знакомые места. Оказывается, мы уже в районе «танькиной горушки» в «Зановинском мху», а это в конце «Крестового поля» деревни Сорочкино.
Радист и Леонид оставались на базе, а мы с Виктором отправлялись на рекогносцировку поближе к Сорочкино. Сделали большой круг по «старой дороге» и вышли у «солдатской просеки», затем прошли к даче Даната (такая была, где жил лесник Данат). Дача Даната имеет нежилой вид. Пусто. Прошли вдоль шоссе по направлению к деревне Сорочкино.
На дороге через «Цыганскую горку») в 1,5 версте от Сорочкино мы встретили женщину. Женщина ходила в лес за грибами. Она еле передвигала ноги. Присмотрелись, узнали, что этот бабка Елена Шулепова, живущая на самом дальнем краю деревни. Остановили. Бабка Елена даже не испугалась. Вид у нее безразличен. Разговорились. От нее мы узнали, кто остался в деревне, кто умер, кто работает на немцев, кого убили, кто сам умер. Убили Сашку Родионова (Родьку), он отстал от части красной армии и решил прибежать в Сорочкино домой. Но полицаи его пристрелили на огороде Голубевых (Ив. Никифоровича). Виктор расспрашивал бабку Елену. Я осматривался вокруг. Надо быть начеку. Рядом выход «старой дороги» и новое шоссе. Вдруг бабка Елена присмотрелась ко мне и говорит: «а бабка твоя недавно умерла дома». «Какая бабка?» «Дак Евдокия Гребнёва, твоего отца Васьки матка. Я тебя узнала… ты вылитый Васька Гребнёв… в молодости мы с ним лихо плясали на мосту летом, на «беседе» зимой. А он женился на Ольге Курской из Ящеры. Ивана Курского сестре…» Вот тебе и раз! Мы пришли инкогнито, а старая бабка вспомнила пятидесятилетнюю давность. Узнала в моей внешности с богатой шевелюрой и пышными усами. А ведь меня она могла видеть последний раз лишь в 1923 году, недаром говорят, что вылитый отец. Она узнала, что мы только из Ленинграда. У нее там сын Михаил. В трампарке им. Коняшина работает вагоновожатым. Немцы здесь твердят: в Ленинграде (они называют его Петербургом) голод, эпидемии. Немецкие войска остановились переждать и поберечь своих солдат. А когда эпидемии доконают жителей города, тогда немецкая армия войдет и разрушит этот город до основания. Апатия бабки Елены вроде бы прошла, она стала рассказывать подробнее о делах деревни. В школе помещаются какие-то курсанты. Для чего? Она не знает. В деревню часто наезжают жандармы из села Ящера. У них на груди, на цепочке, висят медные бляхи. Баканов Василий отсиживается дома. Косоглазый Милюцин – полицай. Партизаны нападали на станцию Мшинскую. В селе Ящера – комендатура. Иван Савинов – на подозрении. Он вроде связан с партизанами. Но она точно не знает. Все сидят по домам. Выходят лишь по приказу на различные работы. Заготовка леса, починка дороги. Тихо! Вот…
Проехали машина с грузом под охраной немецких автоматчиков. Мы затаились. Подождали. На шоссе чисто. От «цыганской горушки» четко видно все шоссе до деревни Сорочкино. Бабка пошла домой. Мы подождали. Она шла, не оглядываясь. Мы опять задворками пошли к своей базе. Но вот в районе нашей базы стрельба… пистолетная? Что случилось? Стремительно двинулись к базе. Стрельба затихла. Сделали еще круг. Подходим. Вот наши большие валуны. В стороне встретили Леонида. Что случилось? Почему он не за валунами? Леонид рассказал: «Румянцев пошел от базы в деревню. Я его окликнул «Миша, ты куда?» Вместо ответа радист в него выстрелил из нагана. Но пули пролетели мимо». Он плохой стрелок, хотя ас на телеграфном ключе. Вот так ситуация. Еще не верилось, что это предательство. Вот теперь и думай, зачем песенка об эдельвейсе?
Решили быть начеку. Переждать ночь. Рано утром мы уже все внимание. Прислушивались ко всяким шорохам. Вдруг тявкнула собака. Выстрел из кустов. Виктор выстрелили из своего кольта по кустам. Мы с Леонидом взялись за «бесшумки». Выстрел слышен один (от кольта), а падают трое. Виктор швырнул гранату. Кто-то «ойкнул».
Потом затихло. Мы перестали стрелять. Подождали, затем забрали имущество (рации не нашли) и ушли. Решили двинуться к Мшинской.
Стало ясно, нас обнаружили. И, пожалуй, нас продал радист? Или он случайно влип? После войны дочка Елены Шулеповой рассказывала, что ее мама под секретом рассказала о встрече с Гребнёвыми. Из Ящеры прибыли полицаи и жандармы, организовали облаву. Всех Гребнёвых, оставшихся в Сорочкино, гоняли на допросы. Но они о нас ничего не знали. Выросли в деревне без нас.
Теперь вопрос – что нам делать? Если радист у немцев, из него вытянут все, что можно. Румянцев дружил со всеми радистами нашей школы КРО. Это может провались и остальные группы, которых выбрасывали одновременно с нами. Виктор решил: срочно надо выходить через фронт к нашим. Надо искать выход через фронт. Самая короткая дорога к самой близкой линии фронта – это за новгородской железной дорогой в районе Спасской Полести. Достигли окраины станции Мшинская. В деревне видно движение людей, машин. Обстановка обострялась.
Маленький треугольник шоссе-железная дорога (Ленинград-Луга). Все это просматривается сквозь редкий лесок. Железная дорога рядом – от шоссе всего 300-350 метров. Ясный день. По железной дороге ходят патрули. Снуют дрезины с рабочими под охраной автоматчиков. (В 1978 году я нарисовал маслом наш вынужденный переход ж.-.д. Полотно 40х50 см. под №62.)
Нервы напряжены. Слушаем звуки, шорохи, голоса – сзади, с боков, спереди. Очень боялись испугаться…
Так в ожидании наступила ночь. Движение по железной дороге продолжается. Патрули ходят челночно взад-вперед. Но вот вдали на станции Мшинская погас на семафоре красный глазок и загорелся зеленый. От Ленинграда послышался шум идущего поезда.
Патрули разошлись метров на 100. Поезд пролетел (так нам казалось), подняв тучу песчаной пыли. Мы рывком перескочили через полотно дороги, с трудом преодолели оказавшийся глубоким придорожный ров, заполненный водой. Мокрые по горло. Холодно. Пробежали немного. Остановились и решили раздеться, чтобы отжать одежду. Вероятно, забавно посмотреть со стороны на голых братьев Гребнёвых, освещенных ярким светом Луны, как трое голышей, приплясывая, чтобы согреться, крутят свою одежду, отжимая воду.
Но шутки в сторону. Натянули мокрую одежду. Двинулись в сторону озера Вялье. Над озером деревня – Луги. Ее мы обошли стороной (благо светила Луна). Даже ночью летают немецкие самолеты. Вероятно, здесь «летные ворота» для фашистских самолетов. В таких воздушных воротах фашисты не стреляют по пролетавшим самолетам – это только для своих, которые знают их координаты.
Надо иметь это в виду и сообщить нашим. Сообщить? – но надо еще добраться до наших. Рассвело. Пролеты самолетов не очень часты. Решили форсировать озеро по колыхающемуся ковру многолетнего мха (вероятно, озеро Вялье скоро будет «озелотом», т.е. покроется толстым слоем мха, как одеялом). Останавливаться нельзя. Озеро засосет, можно провалиться. Но все же движемся – ползем с жердинками от изгороди, а где можно, бредем ногами. Вечереет. Над озером поднимается туман. Добрались до впадения в Вялье речки Зверинка, где оказалось, что над речкой тянется холодное туманное покрывало. Пелена тумана течет над руслом речки, хотя она уже вошла в озеро.
С трудом добрались до лесочка на берегу и едва успели скрыться в нем, как над озером пролетело звено немецких самолетов.
На пути еще одна железная дорога – Новгородская. Вышли в район станции Чаща (вернее, полустанка). Около станции мост. Охрана. Пришлось искать местечко для перехода дороги, незаметно. Мы все внимание. Наблюдать и наблюдать. Испуга не ощущалось. Не было времени пугаться: надо было действовать. Вероятно, родство братьев дает уверенность. Страх прячется где-то внутри… еще внутри себя. За дорогой прошла по тропке группа фашистов – вероятно, смена на мост. Решили двинуться. Но стоп! Один из фашистских солдат. Остановился. Возможно, заметил нас. Приглядывается. Но не уверен. Автомат на изготовке. Сошел с тропинки, направился к кустам по направлению почти к нам. Но у нас три пары родных глаз, наганы, гранаты и две винтовки с «бесшумками». Оба брата справились без шума. Документов у фашиста не было – рядовой. Шмайсер забрали. Хозяина оттащили в куст подальше. В дальнейшем бесшумки нам пригодились. Но в ближнем бою пускали в дело наганы. Это прекрасное оружие. Точно бьет. В нагане семь патронов. Мы знали, что шесть можно использовать, но обязательно в цель. Седьмой – погодить! Может пригодиться для себя. Это сейчас показывают в фильмах, как чекисты стреляют из ТТ с двух рук как из пулемета и почему-то не попадают. Это киноработники взяли из гангстерских фильмов США. Разве можно стрелять из пистолета с двух рук. Нет ведь точности стрельбы. А потом, большой расход патронов. А наган этого не разрешает. Разделались с препятствием и ходу. Двинулись к линии фронта. К Спасской Полести. У Виктор еще была карта этого района.
Вошли в густой, с мешаниной лес. Вот на пути изъезженная, разбитая лесная дорога. Что-то остановило нас… и вовремя. Из-за поворота появилась с гудением военная легковая машина (типа «Виллис»). Машина с трудом ползет. Мотор фырчит, стреляет. Пройдя мимо нас, остановилась. Но не из-за нас. Нас не заметили. Шофер вылез из машины, стал копаться в моторе. Охранник с автоматом (знакомый шмайсер) тоже уткнулся, смотрит работу шофера. Мы ждем. В лесу тишина. Вдалеке слышны отдельные взрывы. Время тянется. Но вот из машины вышел надменный фриц офицер. Вероятно, ему понадобилось по нужде. Но офицер в левой руке держит что-то вроде портфеля-папки. Что это такое? Почему? Может быть это связной штабист? Может это вализа, как у дипкурьеров. Решение возникло мгновенно, без слов и команды. «Бесшумка»-винтовка – это хорошая помощница. Надменный офицер и не пикнул. Мы унесли его через дорогу в лес, в сторону предполагаемого фронта. Вероятно, охрана не сразу обнаружила исчезновение их офицера.
Мы были уже сравнительно далеко, как услыхали треск автомата. Но удаляющийся от нас. Наверно, фрицы решили, что, если это сделали партизаны, то она должны уходить в сторону тыла – к отрядам партизан. А в ленинградской области было 13 отрядов (общей численностью 100 000 человек, даже были отряды конников (2500 человек)). Так мы и на этот раз разошлись по-хорошему с фрицами. Погони нет. Времени рассматривать, что лежит в портфеле, тоже нет. Да это дело командира группы, т.е. Виктора.
Шли быстро. Вечер. Ночью немного отдохнули и с рассветом двинулись дальше. Лес стал редеть. Появилось большое пространство, занятое под кладбище. Кладбище особое, незнакомое. В ряд набиты березовые колья, поперек прибита березовая жердь, на перекрестье черная дощечка с фамилией (вероятно) похороненного и так целый лабиринт. В центре высокий шест с поперечной планкой – крест. Людей не видно. Как пересечь кладбище? Идти вдоль крестов, это долго. Могут заметить! Поперек кладбиша – т.е. пролезать под кресты (т.к. ряд кольев соединены одной жердью). Пошли по краю кладбища. На углу землянка, из которой слышна немецкая речь (вероятно, похоронная команда уже нализалась) и звуки губной гармошки. За «спиной» землянки груда винных бутылок с иностранными этикетками (трофейные).
Как быть. Перед нами поляна, «озаглавленная» фанерным щитом с надписью Achtung- Minen! Значит минное поле! А сзади слышен далекий лай собак и стрекот автоматов. Значит взяли след! Сзади эсэсовцы с собаками. Как быть? Нужен выбор и очень скорый. Вспомнили 1919 год… я слышал, как комиссар сказал окруженным белыми петроградским большевикам – наступал Юденич с белоэстонцами. Я запомнил четкое указание: «по научному нельзя, а по большевистски надо! Надо, товарищи. Надо прорваться.» И прорвались. Это-то я четко и вспомнил. Братья со мной согласились. Мы – сыновья петроградского большевика Василия Гребнёва. Это было сказано без пафоса – просто «надо»! Вытащили кол с надписью Achtung minen, спрятали в кустах и пошли.
Оказывается, когда действительно надо, то все видишь по-другому. Мы шли в сентябре, а как нам известно, этот участок немцы заняли в конце июля, августе. Значит, трава над минами, должна быть короче весенней? Кинематография мне помогла видеть освещение солнцем местности. И было заметно, как местами трава была короче, почти четко образовавшимся овалом (чашечкой). И мы пошли друг за другом, нога в ногу, след в след. Это минное поле – между воинских частей фашистов. Значит, надо идти посередине поляны. Лай собак приближался, но и хрип дыхания усиливался, шум в ушах и уже было не до лая собак.
Вот и конец поляны. Впереди лесная дорога. Безлюдье – и вышли опять на щит, который предупреждал (уже с другой стороны) Achtung Minen. Проскочили дорогу и залегли в кустарнике. Даже нету сил идти… Отлежались. Переглянулись. Заулыбались, а на глазах слезы (вероятно, от радости). Бородатые, усатые, а слезы капают. Пошли… по большевистски. Собаки брали след, облава, не видя “Achtung Minen”, не знали, что это минное поле! Мы прошли гуськом метров 300 ,слышим лай собак, но вдруг за нами взрывы. Оказывается, это эсэсовцы, идущие по нашему следу, начали подрываться на собственных минах. Мое сердце прыгало как мяч. Было все-таки приятно, что подрываются фашисты, а мы прошли. Мы пошли спокойнее, и более внимательно могли смотреть на землю, обходя подозрительные лунки в травяном покрове, ведь мины ставили, вероятно, не так давно, и поэтому новая трава не успела сравняться с майской, когда земля начала покрываться травой. Значит мы молодцы, что “Achtung Minen” выкинули в кусты. «Ура» не кричали. Но радовались молча. Все же мы пробирались осторожно. Собачий лай стал глуше. Часть напряжения снизилась. Погоня задержалась, и нам можно, не торопясь, пробираться вперед к нам – к нам ли? Стук сердца трещит. Виктор смотрит на нас и с деланной строгостью командира группы командует спокойно: «вперед, где лес редеет». (А сейчас, когда я иду тропинкой памяти – очень волнуюсь!)
Прошли заросшую мелким кустарником местность. Шли не останавливаясь, остановка – потеря сил. Высокая трава, второй год растет. Вот споткнулись о рельсы. Это узкоколейка. Зачем? Рядом валяются в траве решетчатые деревянные пеналы для макарон (так называют порох палочками в мешках) для тяжелой артиллерии.
Все ясно. Моя работа над фильмом «Бог войны» (артиллерия в бою), которую Воронов не дал мне закончить, помогла расшифровать эту хорошо замаскированную загадку. По этой узкоколейке фашисты перетаскивают блуждающую артиллерию, которую трудно засечь. Значит, линия фронта недалеко. И, действительно, через метров 900-1000 появились эскарпированные стенки и окопы. Это немецкий передний край. Надо остановиться. Ждать ночи. И решать, как сделать бросок домой. Домой ли? Наступила ночь. Конец сентября. «Звезды блещут», как сказано в стихотворении Пушкина. Гнетущая тишина. Такое впечатление, что окопы пустые. И вдруг… Тишину разорвали выстрелы. Темноту осветили ракеты – «фонари» на парашютиках. Мы опешили от неожиданности и эффектной картины. Фашисты боятся темноты. Казалось, что она нас видят и сейчас накроют. Но это продолжалось недолго. Мы поняли, фашисты сидят в блиндажах и ждут артналета с русской стороны. При свете подвешенных на парашютах «фонарей» мы как-то успокоились и по деловому стали осматриваться и ориентироваться для дальнейшего продвижения.
Но вот началась перестрелка. Беспорядочный огонь фашистов и размеренный, неторопливый огонь встречный. Это наши! Теперь мы четко определили, где наш передний край. Обнялись, прижавшись друг к другу. Без лишних слов, без красивых фраз. Проверили оружие. «Наши» гранаты за ремнем на животе. Хоть один из нас должен перейти фронт. Пошли гуськом. Нога в ногу. Прошли по пустующим вражеским окопам. Фрицы (это определили по голосам) сидели в укрытиях. Слышны отрывистые команды. С трудом преодолели эскарпированный берег какой-то речушки. Подошли к проволочному заграждению. При фашистской подсветке обнаружили рогатку в проволочном заграждении. Осторожно перелезли, стараясь не сорваться с рогатки и не запутаться в колючках. Фашисты освещения не жалели. Очень эффектно плыли «фонари» на парашютах. Но нас, вероятно, не заметили, так как в нашу сторону выстрелов не было. Прошли некоторое расстояние – опять рогатка с проволокой. Вероятно, это уже «наше» ограждение. Перелезли. Здесь криков и свистков не слышно. Только четкие автоматные очереди… мы у себя!
Двигались в темноте. На нашей стороне «фонарей» в небе не вешали. А за спиной свет от немецких. У нас только свет звезд.
Кустарник. Редкие деревья, высокая трава. Идем от дерева к дереву. Осторожно обходя каждое дерево и так же след в след. Шли дальше. Темно. Решили переждать до рассвета. Присели. Замерли. Где-то рядом, наверное, в «секрете», застрочил наш пулемет, направление чуток в нашу сторону. Вероятно, услыхали наш проходной шум и треск сучьев.
Прижались к земле. Густая, высокая трава (с прошлого года не кошеная). Запах травы дурманит головы. Кроме усталости, еще и голодны. Ждем. Слышно, как стучит сердце. Но время прошло быстро (так нам показалось). Уже можно различить стволы берез, осин. Осторожно, след в след двинулись дальше, так же вплотную обходя каждое дерево, не отходя от него далеко. Наконец вышли к рокаде «макаронке» (временной военной дороге). Послали Леонида посмотреть – что и где?
Действительно ли мы «у себя»? Возвращается Леонид, не заботясь о тишине и маскировке. Здесь наши! Вон идет солдат в маскхалате и с нашей родной винтовкой. Подтянулись, подбодрились, вышли на дорогу. Солдат заметил – трое черных костюмах. Скинул с плеча винтовку. Ждет. Мы кричим: «товарищ, мы свои!» Солдат поверил. Мы подошли ближе. Нагружать нашим оружием солдата не стоило. Вынули затворы из винтовок, отдали наганы и гранаты («наши» гранаты для себя). И он повел нас в свою часть. Вышли на самом краю занимаемой этой частью передней линии фронта. Солдат заметил, что мы по виду и усталые, и, наверно, голодные. Хотя и не по уставу, но вытащил из кармана шинели пару сухарей и подал нам. Мы с благодарностью взяли и начали хрустеть вкусным солдатским хлебом. Вошли в расположение части. Свободные солдаты глазеют на нас и на храброго конвоира, который ведет сразу троих штатских, да еще в черных бушлатах.
Стрельбы нет. Днем фрицы огня не ведут. Пришли в штабную землянку. Весть о захвате перешедших фронт разнеслась, вероятно, быстро. В землянку набралось народу, старшего командного состава много.
Офицеры с жадностью начали расспрашивать о прифронтовой обстановке. Что перед нами? Мы очень обрадовали командование сообщением, что обнаружили узкоколейку и даже определили возможный калибр по пороховым пеналам. Это блуждающее орудие или батарея много им бед нанесла. А накрыть никак не удавалось. Перекатывать по лесу тяжелое орудие – это нереально. Перед нашей передней линий есть железная дорога. Там иногда слышали шумы, вроде поезда. Наша артиллерия бьет по насыпи. А орудия после артналета опять открывают огонь. Артиллеристам, топографам есть работа. Встретили нас очень дружелюбно. По фамилии и должности одного из офицеров запомнил по обращению «товарищ начальник штаба товарищ Пармский». Эта фамилия запомнилась мне так как недавно, в Ленинграде, я перечитывал «Пармскую обитель» Стендаля и смотрел фильм с Филиппом Жераром. Поэтому фамилия Пармский прочно зафиксировалась в моем мозгу.
Уже после войны, на одном из совещаний в музее Отечественной Войны на набережной Красного Флота я услышал фамилию Пармский. Он также был в активе Ленинградского Совета Общества Охраны памятников истории и культуры. Мы оба обрадовались встрече. И договорились днями встретиться и все былое вспомнить и обсудить. Но я уехал в киноэкспедицию, а через месяц я узнал, что полковник Пармский умер от инфаркта. Обидно, еще одна ниточка оборвалась.
Но вернемся в штаб, где мы вели беседу с командованием. Рассматривали, сличали карты переднего края, тыла немецкой обороны и т.п. Но нашу беседу нарушил представитель СМЕРШа. «Эти люди наши! Мы первые должны снимать их показания». С большим неудовольствием, но спорить со СМЕРШем нельзя. Командиры отдали нас в их руки. Мы двинулись в землянку СМЕРШа с оружием. Принял нас пожилой майор в фуражке, почему-то с синим околышем. Фамилии его я не запомнил.
Майор принимал нас поодиночке. Первый вопрос после пароля – фамилия? Вёнберг Виктор Васильевич. Нет, фамилию – настоящую. Гребнёв Виктор Васильевич – командир спецгруппы. Следующий: фамилия? – Грибов Владимир. Нет! Нет! Настоящую? Гребнёв!!! И третий партизан тоже Гребнёв Леонид Васильевич. А не Савинов. (пароль «мы из Луги 33 два ноля»).
Все правильно. Пароль точный. Удивлен майор и обрадован. Родные братья – разведчики КРО. Дал указания – выделить землянку. Обеспечить медициной – врачом, едой и отдыхать. А Ленинград подскажет, что будем делать дальше. Вернули оружие. Выделили землянку. Прибыл врач. Отнял от нас принесенные солдатами бобы с мясом. Приказал дать чай и сухари! Осмотрел нас, ощупал: «после чая – отдыхать!» Оставил какие-то таблетки – по-моему что-то вроде стрептоцида.
Потом мы поняли, что зря обиделись на врача, что он не дал нам съесть бобов с мясом. Могла быть катастрофа вроде заворота кишок – мы же были голодные уже более трех суток ничего не ели. Спать… Но сон не приходил. Появился страх за наши семьи, за наших милых, дорогих, любимых: жены, дети, отец, мама. Как-то они там? В блокадном Ленинграде. «Солдатская почта» сообщила нам, что Ленинград бомбят каждую ночь и обстреливают из орудий каждый день. Но Ленинград держится.
Не спится… Чистим оружие.
Отдельно отложили наши гранаты, которые мы берегли для себя. Но к счастью, все обошлось, и гранаты потом отдали войсковым разведчикам. Пригодятся! Но вдруг! …опять «вдруг». Громкий писклявый полудетский голос с явным оттенком командира-офицера: «Где арестованные?!» Это оказывается мы арестованные. Братья Гребнёвы ни больше, ни меньше как арестованные. Этот командно-детский голос принадлежал молодому лейтенанту, представителю СМЕРШа, но, вероятно, более отдаленному от передовой. Молодой СМЕРШ выглядел миниатюрным юнкером 1916 года (я таких видел в Петрограде). Очень аккуратненький. Фуражечка малюсенькая, как у эстонских студентов.
Этот решительный «СМЕРШ» начал с того, что запретил солдатам близко находиться к арестованным или «задержанным». Никто кроме него не должен с нами разговаривать. На замечания, что мы не арестованные, что майор – представитель СМЕРШа показания получил… юный «СМЕРШ» знать ничего не хочет. «Майор!... майор живет еще опытом гражданской войны. Теперь другое время. Бдительность и еще раз бдительность. Подумаешь – братья! Нашлись братья!» Кто-то бросил реплику: «Вам бы, товарищ лейтенант, только «шлепать». «Да! Да, товарищи!», с пафосом сказал юный страж государства: «Мы должны быть бдительными. И лучше перешлепать, чем недошлепать! Попробуйте мне доказать, что вы перешли фронт здесь. Здесь перейти нельзя. Здесь все закрыто минами!» Все ясно. Отдыха не будет. Бдительному лейтенанту не докажешь. Надолго ли эта морока. Вероятно, «дошлепает». Но время летит. Слухи идут. На слухи прибежал небритый, усатый, в замазанной шинели капитан. Это начальник войсковой разведки. Первый вопрос (несмотря на строгий предупреждающий жест молодого СМЕРШа): «ребята? Вы здесь прошли? Покажите тропинку?» Пошли… Юнкер СМЕРШа нашел выход. Приосанился. Приказал выделить конвой и мы пошли на «нашу» тропинку.
Шли гуськом. Наша тропа четкая одна линия. Трава выше пояса. Ночью мы на это не обратили внимания. Вдруг наш молодой СМЕРШ кричит: «Всем стоять на месте! С тропы не сходить! Развернуться, идти обратно! Рядом мины!» Действительно, можно рассмотреть в густой траве железяки и провода. Все спуталось с травами. Конечно, это минное поле на нашей стороне. Капитан пропустил нас, а сам со своими разведчиками продолжал обследование «нашей» тропинки. Для разведки это находка. Вернулись в часть. Войсковые разведчики с большим энтузиазмом клянутся Родине, клянутся Сталину, что и они пройдут, как эти ребята из Ленинграда. «Мы выполним задание» и прочее, и прочее…
У меня заныл затылок, что-то стало лихорадочно всего трясти. Облокотился на молчуна командира – брата Виктора… а он тоже в лихорадке. Посмотрел на Леонида, на его трясущиеся руки, пытающиеся свернуть цигарку. Испугались? Да, но потом. Значит страх нападает тогда, когда есть время рассмотреть и подумать.
Капитан – начальник войсковой разведки дотошно разбирал прифронтовой участок на карте. Жадно впитывал наши сведения. (Как пригодились мои знания военного кинорежиссера учебных фильмов!) Мы рассказали все, что запомнили из виденного и даже сделали зарисовки плана кладбища и его окружения. Мы сидели в землянке, мечтали попасть домой. А может быть, получим новое задание. Нет, домой. Надо и в Ленинграде доложить об «Эдельвейсе» Румянцева.
Вечером, за линией фронта, за насыпью железной дороги (наполовину срезанной со стороны противника там была устроена проездная дорога) что-то загудело вроде прохода дрезины и фашисты дали орудийный залп.
И на этот один орудийный залп противника наша артиллерия ответила шквалом огня. Пушка или пушки противника замолкли. Вероятно, удалось подавить или разрушить узкоколейку блуждающих орудий. Утром на нашей стороне отдых. Слышны переборы гармошки. Вероятно, наша «разведка» помогла. Нас обступили бойцы. Теребили вопросами – о населении в оккупированной местности, о немцах, о Ленинграде. Они тоже знали о геббельсовской пропаганде, что в Ленинграде эпидемии, голод, большие разрушения. Считай, что Ленинграда уже нет! Наш рассказ о Ленинграде, о Ленинградцах для солдат как валидол или валерьянка.
У нас было время просмотреть наш путь от Сорочкино до участка фронта – Спасской полести. Вот так можно коротко описать наш путь. Выбросили нас в урочище Кобыляк, что недалеко от поста Муравейно (на реке Луга) и деревни Бежаны. Через болота и леса по реке Кемка дошли до деревни Сорочкино. Провал, стычка с жандармами. Пеший ход от Сорочкино до Мшинской (Варшавская ж.-д.). Через железную дорогу Ленинград-Псков, мимо деревни Луги, по заболоченной прибрежной части озера Вялье до впадения в него реки Зверинки. Мимо поселка Зверино на небольшой видимости полустанка Чаща. Обошли Кремнёво через Мочалище, через Тесовское болото. Обошли озеро Липово, пересекли железную дорогу левее Глухой Корести. Форсировали речку Корест правее поселка Ольховка (сделали петли, чтобы избежать встречи с группой полицаев). Затем через болото Грядовский Мох вышли к Спасской Полисти. Здесь была самая для нас близкая линия фронта.
Наконец пришло решение Ленинграда. Нас направить в Малую Вишеру, т.е. туда, откуда нас выбрасывали. Наконец-то мы можем ходить по дорогам, не таясь. Но ноги что-то не слушаются, задевают за все, попавшееся под ноги. Мы идем, как какие-то колченогие существа. После долгих переходов пришли в Малую Вишеру. Явились в дом, где мы проживали до отлета уже ночь. Но наше командование поспешно прибыло, чтобы убедиться, что это мы. Мы живы и невредимы! Но невредимы лишь частично – я был ранен осколком гранаты в грудь. Браться меня перевязали, обмазав рану спелой клюквой, затянули бинтом. В азарте схватки нервы напрядены, поэтому я не расслабился, а сразу же пошел с братьями дальше. Главное, я жив, и, кажется, не инвалид. Начальство уже имело сведения, что у нас была большая стычка, и мы пропали. А тут – живы! Трое! На радостях, а может быть, по-фронтовому так принято – нам налили наркомовскую дозу водки. Что нам в тылу не полагалось! Виктор выпил залпом (удивительно – я знал, что Виктор не любит пить водку!). Я с Леонидом глотнули немного, закусив хлебом. Вдруг наш молчаливый командир группы Виктор «Вёнберг», он же Гребнёв, начал хохотать. Мы даже испугались. Врач успокоил нас. Это пройдет, это что-то вроде истерической разрядки. Надо уложить его спать. Без Виктора мы проговорили с нашими наставниками всю ночь. Вопросов было, как говорят, «мильён».
Через два дня с сопровождающим, но мы при оружии, нас направили в Ленинград. Каким-то путем через станцию Неболчи (она мне запомнилась своей несуразностью самого слова «Неболчи») прибыли в Кобону – на Ладогу. Опять буксиром через бушующую Ладогу, опять под обстрелом, прибыли на наш берег. Дальше поездом до Ленинграда на Финляндский вокзал… и сразу в Большой дом. Опять проверка, более строгая, когда мирно, когда с криком. Особенно доставалось от хромающего майора (нацмен, узбек или таджик). Ему достался командир нашей группы Виктор. Десять дней, каждую ночь допрос. Утром ведут в камеру. Но кровать в камере уже привинчена к стене. И днем можно сидеть на железном стуле и спать, облокотившись на стол.
На как-то только что после допроса пришел в камеру. Вдруг опять скрежет двери и приказ: «переодеться в свое белье». «Есть!» «Выходи!» И я обратил внимание, что конвоир не скомандовал: «Руки за спину». Что-то новое. Пошли через переходы с одного этажа на другой, вроде бы на седьмой этаж. В коридоре ковры? Так ведь это Большой дом, этаж КРО – вот дверь, где мы когда-то начинали свою деятельность. Да, это кабинет нашего начальника отдела КРО т. Сереброва… вот это да! Вошел в кабинет. Навстречу идет Серебров: «Васильич, где ты потерял свою великолепную гриву?!» Стало обидно: он ведь знает, где я потерял гриву, два дня только назад. Обнимают, целуют. «Молодцы, дельные документы и вовремя». Еще бы подольше допросов и можно было опоздать с отражением крупного налета челночной авиации 7 ноября 1942 года на наш блокадный Ленинград.
Мы молодцы! Вот как.
Наградили (иначе не скажешь) трехдневным пайком блокадного хлеба (750 грамм), двумя или тремя кусочками сахара и дали пакетик меланжа (яичный порошок). Очень любезно проводили из Большого дома и на машине развезли по домам братьев Гребнёвых.
(конец второй части)