Солнце было таким непривычно ярким, ласковым и так пригревало спину сквозь ватную душегрейку, словно не февраль был на дворе, а апрель, как минимум. И совсем не хотелось никуда спешить, хотелось понежиться, потомиться в его тёплых лучах как можно дольше.
Захар и не спешил, шел себе размеренно, наслаждаясь почти весенней погодой. Да и спешить-то ему, собственно говоря, было некуда. Дома никто не ждёт, окромя старого кота, которому до хозяина и дела нет, был бы корм в миске, да печь натоплена. Даже в весенних кошачьих свадьбах Тихон участия не принимает, совсем разленился. И ведь не ест что попало. Раньше-то коты, бывало, молоку с крошками рады были, а теперь им покупной корм подавай, магазинный. Любушка, жена Захара, при жизни своей, приучила Тишку к изыскам, а ему теперь расхлёбывать приходится. И никуда не денешься, на улицу не выбросишь и голодным не оставишь.
Вот и сегодня в магазин только из-за корма отправился, сам-то обошёлся бы. Хотя оно и хорошо, если разобраться, воздухом подышал, солнечным теплом подзарядился.
— Ты, Захарка, никак богатым стал, не здороваешься, — вывел мужчину из раздумий женский голос.
Захар слегка вздрогнул, остановился, повернул голову.
— Маринка! — радостно улыбнулся сидящей у калитки на лавочке пожилой женщине. — Не углядел, лапушка, извиняй. Разморило. Ты, как я погляжу, тоже вон пригрелась.
Свернул с дороги, примостился рядышком. Прищурившись, подставил лицо под солнечные лучи.
— Хорошо, — протянул после недолгого молчания. — Как живёшь то, моя хорошая?
— Да как живу? — Марина усмехнулась невесело. — Как все. Как все вдовые, скучно живу, тоскливо.
— Понимаю, — кивнул Захар. — Сам первое время пятый угол искал. А потом ничего, привык. И ты привыкнешь со временем. Особенно когда рассада пойдёт, скучать то некогда станет. Посеяла чего, нет?
— Нет, Захарушка, — в тоне женщины скользнула грусть. — Не сеяла. И не буду. Уезжаю я, Захар. К дочери, в город. Дом вот продам и уеду.
Мужчина встрепенулся, вскочил на ноги.
— Как?! Как уезжаешь? Зачем?
— Ты чего взбеленился то? — Марина подняла удивленный взгляд. — Какая муха тебя укусила? Не хочу я на старости лет тут одна куковать, вот зачем. С внуками буду нянчится, всё веселее.
— Вот глупая баба, — Захар снова уселся на лавочку. — Ты ж не одна поди, среди людей.
— Зато ты шибко умный, — обиделась Марина. — Каким был, таким и остался. Грубиян, мужик неотёсанный.
Теперь уже оскорбился Захар. Снова вскочил, открыл было рот, намереваясь ответить что-нибудь этакое, резкое. Но так ничего и придумав, махнул рукой и зашагал прочь.
Крепко Захар на Марину осерчал. Надо же, мужик неотёсанный. Со всей душой ведь, как лучше хотел, а она вон как. А что глупой назвал, так то чистая правда. Разве непонятно, что в своём дому всяко разно лучше. Пока в силе, пока руки-ноги, двигаются... Да и возраст ещё не тот, чтоб при детях приживалкой быть.
По правде говоря, в том, чтоб соседка в селе осталась, был у мужчины свой интерес. Когда Маринка по осени мужа схоронила, мелькнула у Захара мысль – а вдруг сладится чего? Не враз конечно, опосля, через время.
Его то Любы пять лет уж как нет. Грешно наверное сейчас об этом думать, но ведь сердцу не прикажешь. Правду говорят, старая любовь не ржавеет, столько лет занозой Марина в его душе сидит.
А любовь у них по-молодости была, ух какая крепкая. Жить друг без дружку не могли. Да только беда: оба упрямые, неуступчивые, на обидное слово скорые. Вот и развела судьба по разным сторонам. С годами характеры то смягчились, но менять что-то уж поздно было. У каждого своя жизнь, семьи, дети.
Все эти годы Захар был счастлив, чего зря говорить. Но и Маринку из головы так и не смог выбросить. Ни из головы, ни из сердца. А тут вот и шанс вроде, пусть и запоздалый, а эта глупая баба решила в город податься. Ну и чёрт с ней, пусть катится. Жил без нее сорок лет и дальше проживёт.
Вроде и махнул Захар рукой мысленно, а всё одно кошки на душе скребли. Нет-нет, да и посмотрит в ту сторону, где через двор живёт его ненаглядная. Видел, как к дому Марины время от времени незнакомые машины подъезжали, явно на дом покупатели. И каждый раз про себя молился, чтоб сделка не состоялась. Ну в самом деле, что за блажь – дом продавать. А как не поживётся в городе? И вернуться некуда.
Видать плохо Захар молился. В один из дней, раздался стук, дверь распахнулась и появилась Марина, держащая в руках огромный фикус.
— Здравствуй, Захарушка, — опустила тяжёлый горшок на пол. — А я вот, дом продала. А его девать некуда. Алечка сказала здесь оставить. А мне боязно, люди чужие, а ну как на помойку выкинут. Возьмёшь?
— На кой мне твой гербарий? — в сердцах буркнул Захар, но тут же смягчился, сменил тон. — Оставляй конечно, чего уж... Ну куда ты собралась, лапушка? Не сможешь ведь, всю жизнь в селе прожила. Оставайся.
— Да всё, поздно, — женщина шагнула вперёд, обняла порывисто и почти сразу отстранилась. — Ну бывай, Захарушка, не поминай лихом.
Лето пронеслось быстро, почти незаметно. Захар видел, как в доме Марины обживаются новые соседи, вздыхал тоскливо и снова принимался за дела. Горевать особо времени-то нет, в селе ведь оно как, день год кормит. Как потопаешь, так и полопаешь. Конечно, одному ему немного надо, но ведь бывало и сын с женой и дочкой наведывались. А для внучки овощей да ягод нарастить – святое дело. Вот и хлопотал Захар в огороде. Да в своём дворе и без того работы хватает: то звено штакетника упадёт, то рубероид ветер сорвёт с крыши. Погреб, опять же, просушить под новый урожай. Так, в делах да заботах, пролетела и осень.
Зиму Захар с Тишкой прожили тихо, да мирно. Под Новый год сын навестил, подарков привёз, фруктов, деликатесов разных. А там опять вдвоём с котом, почти что до самой весны.
В начале февраля снова гости дорогие пожаловали, всей семьёй. Невестка семян каких-то чудны́х прикупила, решила сразу у свёкра и посеять. А уже когда прощались, вдруг вспомнила:
— Пап, а соседка то твоя, Марина Ильинична, в доме престарелых живёт. Мы туда подарки от фирмы привозили, вот я её и увидала.
Захара аж в жар бросило, потом озноб по телу пошёл.
— Как?! Не может того быть! Она ж у Алки, у дочери должна обитать!
— Точно тебе говорю, не могла я ошибиться. Да и она узнала меня, хоть и не подала виду.
Дети давно уехали, а Захар всё никак не мог в себя прийти, даже кота покормить чуть не забыл. Благо, тот сам о себе может напомнить, из души вынет, если надо.
Ночь мужчина без сна промаялся, всё ворочался с боку на бок. А наутро приоделся и в город поехал.
Мело в тот день жуть как. Ещё затемно завьюжило, а с рассветом пурга и вовсе разыгралась не на шутку. Даже опасения были, что рейсовый автобус не придёт. Но Захар был настроен решительно, ежели что – до большака и на попутках. Повезло ему. Рейс не отменили и в восемь тридцать единственный пассажир старенького ПАЗика уже был на полпути к городу.
Едва ступив из проходной на территорию казённого дома, Захар тут же и увидел знакомую фигуру, одиноко сидящую на лавочке возле здания корпуса. Узнал сразу, несмотря на ветер и на снег, залепляющий глаза. Шёл не торопясь, думал, что сказать, с чего начать разговор. Да так и не придумал ничего умного. Кто его знает, что в таких случаях говорят, мужик же, неотёсанный. Молча смахнул рукавицей снег со скамейки, сел рядом, глядя перед собой. Марина, также молча и не поворачиваясь, сунула руку под его локоть, прислонилась головой к плечу. Так и сидели, пока околевать не начали.
— Ну что, лапушка, — наконец собрался с духом Захар, — собирай вещи, домой поедем.
* * *
— Февраль-то нынче какой, — Марина вдохнула тёплого воздуха, подставила лицо под солнечные лучи. — Снег почти весь сошёл и даже трава пробиваться начала. Прямо весна.
Захар воткнул в чурбак топор, подошёл, обнял свою Маринку.
— Весна. Наша с тобой весна. Хоть и поздно, но всё ж случилась.
— Тсс, — Марина вдруг замерла. — Слышишь? Кукушка. Рано ведь ещё, вот глупая.
Захар тоже прислушался. В самом деле кукушка. В феврале, чудо небывалое. И кукует, и кукует без остановки, словно отсчитывая годы оставшегося счастья.
Кукуй, февральская кукушка, не останавливайся, пусть их будет побольше, этих, хоть и запоздалых, но счастливых годков.
