Вспоминает Евгений А.:
"В 1984 году я демобилизовался, можно сказать, прямиком из Афганистана. Самолёт, вокзал, поезд. Везде были свои. Стучали колёса, мы пили водку и не пьянели, курили, вспоминали всякое, пели, обнимались. Постепенно, мои друзья выходили на своих станциях, и вскоре я остался один. Не один, конечно, место товарищей заняла тихая семья (дочка с мамой), на верхней полке дрых мужик командировочный, рядом ехала другая семейная пара — бабуля с дедушкой, но ощущение, что вокруг свои — закончилось. И я даже в какой-то момент растерялся.
Это было непривычно, будто тебя отправили одного, без роты, без огневой поддержки, в чужой кишлак на чужой территории и сказали, давай, брат, топай на реализацию разведданных, без разведдозоров впереди, без прикрытия с флангов. Да чего уж там, я был в настоящем шоке. Вроде все вокруг свои родные советские люди, о которых мы много думали в армии, а они не такие. Не привычные. Случись что, равнодушно проводят глазами и начнут дальше заниматься своими делами. И спину тебе никто не прикроет.
Это ощущение долго меня преследовало. Первые полгода я вообще жил в режиме автопилота. Приехал, дома встретили, друзья пришли, посидели за столом, разговаривали, слушали магнитофонные записи, это друзья меня "просвещали", что нового в мире. Спрашивали, почему не привёз травку? А, ну, да, не знаю, почему не привёз. Про чеки спрашивали и про то, правда, что можно "за речкой" купить сколько хочешь японских магнитофонов и фотоаппаратов? А почему не купил? Действительно, почему не купил?
Через пару дней распил с местными дворовыми ханыгами бутылку водки, спрашивали, за что дали медаль. После этого перестал носить форму. Телек что-то показывает, радиоточка что-то бодро бубнит. Вроде всё, как прежде. А не то. Я что-то делаю, говорю, улыбаюсь, но всё как-то искусственно выходит. Как говорят, ушел в себя.
Всё делал по инерции. Встал на учёт в военкомате, отказался от службы в милиции (там же, в военкомате предлагали), устроился на работу. Утром ухожу, работаю, вечером прихожу с работы, у мамы уже ужин разогрет, отец читает газету, сестра уроки делает.
Стал замечать, что выискиваю глазами в толпе прохожих своих товарищей. И не нахожу их. Один раз встретил в трамвае мужика, разительно похожего на комбата. Вот прямо аж качнулось всё перед глазами, хотелось окликнуть: Товарищ капитан! А потом — он же погиб в апреле. Это не он. Другой, похожий, человек.
Полгода в оцепенении. Внутри как сжатая пружина, а и повода нет так напрягаться, без всякого повода. Просто не разжимается. Хотелось подраться, а не с кем, хулиганы обходят стороной. Самое смешное, что я в таком состоянии познакомился с будущей своей женой (нас познакомили общие друзья). Сейчас вспоминается, как во сне. Мама говорила, что ночью часто кричал, я не слышал, спал же.
Возле завода была рюмочная, туда работяги после смены заходили, когда деньги есть, а в день получки — обязательно. И я стал захаживать, а что делать. Беру водку, пару бутылок пива, беляшик или засохший бутерброд с сыром (специально они их что ли сушили), пью, курю, ем нехотя. Разные там люди встречались. И однажды подсаживается парень и тихо спрашивает: Давно оттуда? И я по глазам вижу, что свой.
Пили мы до закрытия. Разговаривали, вспоминали. Потом опять пили. Уже в компании. Там был еще один свой. И были другие люди, сиженые, они тон задавали. Они и угощали, денег у них было много. Дым стоял коромыслом. Стал я к ним захаживать, свои же там. Есть что вспомнить, поговорить обо всём, ведь просто поговорить тогда было и не с кем. Меня не понимали люди и я их не понимал. Только притворялся, что понимаю, чтобы не выделяться.
Когда я понял, что это не хорошая компания? Намного позже, когда разговор зашел о деле. И один пьяный тип стал наган на всех наставлять и говорить, что дело плёвое и бояться нечего. А я в жизни не воровал. А тут меня на слабо берут и револьвером еще тычут шутейно. А с оружием не шутят. Выбил я у него наган из руки и понеслось. Сцепились, свалка, кто-то схватился за нож, но его оттёрли собутыльники от кучи-малы. Стол перевернули, бутылки и закуски на пол, девицы визжат.
Досталось мне тогда не слабо. Причём, когда били, мои руки сзади обхватил свой. И один из нападавших тоже был свой. Но закончилось и это. Старшие заставили всех мириться, протянули мы друг другу руки, пожали. И вроде всё устаканилось, стол на место вернули, скатерть снова накрыли, новые бутылки появились. Выпили примирительную, все успокоились и даже начали смеяться, дескать, глупость какая-то произошла, с кем не бывает. Но я ушёл домой, хотя уговаривали остаться. И потом, ночью, дома уже, отмывая лицо от крови, я подумал, а ведь своих куда-то не туда понесло. Не правильно это.
И вот тут как будто пелена спала. На следующий день я проснулся другим человеком. Счастливым. Бог отвел от дурной компании, а был май, цветет всё вокруг, красота. Хожу и улыбаюсь, как дурной (с синяком под глазом). И люди в ответ улыбаются. Всё, что было до — ушло как в туман и я стал жить другой настоящей жизнью. Без войны. Без автопилота. С включившимися мозгами. Просветленным стал, что ли. Отпустило, в общем.
И стал понимать — я здоровый, сильный, молодой парень. Не калека и не урод. Могу за себя постоять, если драка будет честной. Не глупый, могу в институт поступить и поступлю в следующем году (поступил). И всё в моих руках. И жизнь надо жить по настоящему, без призраков, без алкоголя, без странных знакомых. И вот только тогда стал повнимательнее присматриваться к девчушке, с которой меня познакомили. И с тех пор мы вместе. И всё у нас хорошо.
А свои... Свои никуда не делись. Встречался с сослуживцами, ездил к ним в гости, всё очень понравилось. И они ко мне приезжали. Это мы уже семьями собирались. Появлялись новые знакомые и друзья, приятели по интересам. Ведь свои, это не только те, кто там был, но и вообще хорошие и справедливые, порядочные люди".