Густая ноябрьская тьма сменила ту мнимую лёгкость и вечность бытия, что была прежде. Сменила той промежуточной кратковременной порой, которую в это время, обычно, можно застать в Москве: темно, тепло и странно. Это уже не индейское лето, но и не суровость зимы. Это междудействие и абсолютное спокойствие. Как будто зима не страшна (а она и впрямь не страшна), как будто лето забыто и кануло в Лету, а главное, что никогда его и не существовало, что золотая осень была сновидением, но есть это густое, вязкое, долгое, полное настоящее - с коротким световым днём, переведённым и стабильным циферблатом часов, с возвращением к теплу, но с вычетом света. Перчаток мы не носим, пара изо рта вечерами не выдыхаем, ледок каблуком не пробуем, да и луж никаких нет, листьев, впрочем, тоже... город каменный, тёмный... плывём в неверном свете золотых фонарей и застывших ветвей - ни ветерка, ни звука... и шумящая человечья жизнь, с ровным шумом машин и отдалённым фоном голосов, отодвигается на второй план. Посмотрела тут старую "Школа злословия" с Марией Степановой, где она говорит о том, что поэтессы, обычно, ведут этакий лирический дневник - вот он, дескать, прошёл, посмотрел и... об этом она пишет. Т.е. всё творчество - как воплощение своих переживаний и, чего греха таить, эстетизация их... Почувствовала себя поэтессой - испугалась. Подавила, позондировала, прощупала изнутри свой запас текстов и поняла, что невозможность их писать так часто, как хотелось бы, постепенно сведёт на нет ту милую лирическую манеру. Желание писать больше обычно мешает жить, т.к. работать оно мешать не может - это всё-таки важнее (работа это святое, разумеется!); хотя в какие-то минуты отчаянно хочется укрыться и где-нибудь запереться, чтобы почувствовать себя бездетной и бездельной - так маленький Володя Набоков строил дом из диванных подушек и уползал во тьму пыльного коридора с плинтусом по краю и клубами пыли.
Мутные сумеречные фотографии - из прошлого и нынешние... Поднялись на лестницу бывшего кинотеатра "гигант" (о те забытые фигуры атлантов, держащих псевдонебосвод), чтобы любоваться на "Киото" и псевдояпонский отель... мы видели даже внутренний дворик с мусорными баками, видели стеклянную стену бывшего ночного клуба с гирляндами звёздочек-лампочек, чёрные силуэты прохожих, чьи шаги гулко долетали от тротуарной плитки, разглядывали ещё не вымерзшие ежегодно сажаемые туи, и всё это призрачно тонуло в ноябрьских сумерках.
-Аня, давай играть, что мы в Пекине! - мечтательно сказал Филибер, опираясь на перила.
-Тока без стольких китайцев, - улыбнулась я.
-И хорошо! - расхохотались мы оба.
-А очень похоже - крыша, стройка, лестница, мусорные баки, гирлянды, пагоды, - лирически продолжал Филибер.
Обратно я ехала на корейском грязном автобусе, и позади меня сидели две девочки-азиатки, которые гортанно смеялись и болтали - поэтому в "восток" я играла до самого дома. Ещё я подумала в тот момент, пристально вглядываясь в плотно зашторенные окна номеров отеля, в приоткрытые - где теплилась жизнь, глядя поверх барьеров и пагод, что жизнь намного больше, чем чтобы бы то ни было, но есть всё-таки что-то, что я бы хотела длить дольше - чтобы всякий раз, возвращаясь из больницы ли, любви ли, войны ли, печали, дружбы (она ведь тоже бывает недолговечной - как и любовь), бедности и болезни, - я бы хотела вот так гулять с приятелем, несмотря на всё сопутствующее и проходящее. Потому что это та степень присутствия, которая не мешает ни тексту, ни ощущению себя в мире, ни к чему не обязывает и совершенно никем не возбраняется. Иногда я думаю: вот буду гулять - напишу даже текст про Ростов Великий, который меня гнетёт своей недописанностью этак с августа... и, даст Бог, ещё чего-нибудь напишу и так, чтобы не лирический дневник, а уже над и без боли, что ли? - чтобы уже поверх барьеров, поездов, расстояний, пагод, погод и людей: