Сижу на концерте и слушаю ДиДюЛя. Программа новая. Вдруг звучат знакомые аккорды. «Путь домой». Мелодия прекрасная, но мне становится … Как бы точнее сказать? Скорее, не по себе, чем хорошо (ужасное предложение). Да, мне стало не по себе. Я боялась, что услышу «Барселону». Несколько лет назад «Барселона» была мелодией моего счастливого времени, эдакого затишья после бесконечных взрослых болезней моих совсем невзрослых детей. Всё именно затихло. Как оказалось, на время. Затишье всегда временное.
Странно, каждую болезнь я воспринимала как личное поражение. Сталкиваясь впервые с диагнозом, который и звучал тревожно и являлся поводом тревожиться, я максимально что-то предпринимала и думала одно: перерастёт. Каждая последующая ситуация оказывалась тяжелей предыдущей, но я приобретала опыт, в том числе и общения с врачами. Это длилось годами. Лучшие ушли. Оставшиеся могли только одно – направить дальше. Давать направления было, безусловно, проще, чем брать ответственность. Я сама брала на себя ответственность, общаясь, к примеру с учителями. Мне не сочувствовали. Да ладно. Это же конвейер - как в лечебной сфере, так и в учебной. Мои дети оказались нестандартными. Это не мои слова – врачей. Но, поскольку на разрешение нестандартных ситуаций уходили годы, мне нужна была передышка. И всё вроде бы наладилось. И, конечно, мы все радовались Йохану.
Пушистый шарик пудрового цвета весело рос. За ним носилась Луша, а потом они спали, уткнувшись друг в друга. Он так азартно бросался на огонёк лазерной указки, что даже Тимофей, давным –давно игнорирующий подобные затеи, срывался с места и несся следом. На Новый год Йошка с верхней полки двухъяруски самозабвенно дёргал ёлку за верхушку, Луша прыгала по веткам, как белка, а Тимофей сторожил их внизу. Для него новогоднее дерево и раньше было домом. Он дрался, когда уже лысую сосну выносили- нет, не мае, но в начале февраля точно. Тимофей успокоился, когда мы, устав до лета выбирать иголки, купили искусственную ель. Благодаря Йошке и Луше ёлка падала, и мы стали её привязывать. Я вешала вниз игрушки с бубенчиками, и коты с удовольствием по ним лупили.
Йошка подолгу носился, высоко подпрыгивая. Он боялся только громких звуков - прятался под стул. Любимым развлечением было с разбегу высоко подпрыгнуть и пробежаться по вертикали стены – буквально. Ему исполнился год, он стал большим, гораздо крупнее своих родителей, и очень сильным. Он любил лежать на тетрадках и никогда не думал, что может что-то задеть - бежал напролом. Вазы, чашки, телефоны - летело всё. И при этом он был совершенно безобидный, такой…добрый.И всегда спал в обнимку с Лушей. Кроме того самого дня, когда я проснулась от крика дочери.
Мы вместе с Йошкой жили на бегу. Коты всегда ждали меня с работы, и Йохан подходил, расправив свой павлиний хвост. Мы всегда играли. Я включала «Барселону» и «Маленькую жизнь» Митяева, и Йошка, устав от прыжков, ложился рядом с телефоном. Заканчивался учебный год, дело шло к выпуску и в институте, и в школе, в нашей общей с детьми школе. Начало июня было очень жарким. Затишье кончилось. Количество болезней просто всех в семье, последующих проблем в сочетании с экзаменами, безусловно, не радовало. Но так бывает. Никто не думает, что может быть ещё хуже. Мы всегда надеемся, что эта беда – последняя.
Меня никто вот так, криком, никогда не будил. Мы всегда берегли сон друг друга.
Йоша лежал на в детской подушке. Он был синий, язык на боку. Он не видел меня, кажется, он уже никого не видел. Я брызнула на него водой, и он шевельнулся. Мы помчались в ветеринарку. Нам повезло, знакомый врач быстро надел на Йошу маску, дал кислород, и синева начала сходить. Он подробно рассказывал, что они будут делать и сколько Йошка пробудет в боксе. И что он позвонит,а при хорошей динамике к Йоше вечером можно будет прийти. Возвращаясь с работы, я зашла в клинику. Кот, вытянувшись, лежал; мне сказали, что это был сердечный приступ, что ему лучше, что завтра его можно будет забрать домой, что нужно буде всю неделю приходить на капельницы. На следующий день, когда я принесла Йошку домой, Луша и Тимофей к нему не подошли. Они стали жить, как будто его нет. Стало странно, но я не придала этому значения. Животные, кто их поймёт.
Каждый день Йохан, послушно входя в переноску, отправлялся со мной на капельницы. Он подолгу спокойно лежал, я гладила его и читала очередной детектив в телефоне. Подошёл день обследования, врач надела на кота миниатюрные приборы и начала говорить, что всё очень хорошо. С сердцем всё хорошо. Такой хороший здоровый котик. Знакомый смотрел как-то странно и, когда она отвернулась, прошептал слово, которое я не поняла.
-Так бывает, - шептал он. - Ему год, это такой критический возраст. И громко добавил, что лечение надо будет повторить. Три дня всё было нормально. А потом всё рухнуло.
Йоша теперь спал на маленькой подушке рядом со мной. Он лежал и мурчал. Изо всех сил. Никакая еда ему не шла, его явно тошнило. Пить тоже было нелегко, он глотал с трудом. Никакие лекарства не помогали. От него осталась только мягкая шерстка, он стал совсем невесомый. Накануне выпускного в своём классе я печатала грамоты, какие-то отчёты. Как он дошёл в другую комнату, где стоял принтер, я не знаю. Это было удивительно. Он привычно лёг рядом, на бумаги.
Утром Йоша громко мурчал. Я уходила на выпускной. Было очень жарко, скорее, парко. В полдень стало ещё жарче. Я возвращалась домой, шла пешком. Шла и слушала музыку, в белом платье с белым букетом в руках - не розы, похожие на розы, никак не запомню название. Рядом шёл парень навеселе, он сыпал комплиментами и притворно печально говорил о своём одиночестве. В наушниках Митяев негромко пел про лето.
Оставив цветы, пошла в магазин за детским питанием. Корм для котят Йоша не стал есть, но мы надеялись, вдруг хоть что- нибудь съест. Ветеринар говорил, что это главное и что выписанные им капли творят чудо. Когда я вернулась, Йоша сидел рядом с миской на кухне. Впервые за эти три дня он попробовал еду и не передёрнулся.
-Представляешь, сам дошёл! И водичку пил!
-Ура, - подумала я. - Завтра отнесу в клинику, пусть дальше капают.
Когда я уходила в кафе, Йоша лежал у двери. Меня ждали. Выпускной продолжался.
Было очень душно. Йоше стало хуже. Его сердце стучало вразнобой.
-Мы справимся. Это же твой класс, мама. Не приезжай. В комнате прохладно. Просто у него очень бьётся внутри и так громко…
Муж примчался с работы и сразу отвёз Йошу в клинику.
Я прошла по парку, поднялась вверх и остановилась перед клиникой. Мне должны были позвонить. Я не зашла, и минуты через три зазвонил телефон.
-Мы не спасли Йохана.
-Как не спасли?
-Мы запустили сердце, но оно остановилось. Множественные систолы.
Вот это слово, которое я не разобрала после «отличного» УЗИ.
-Я же говорил. Так случается, так бывает в год, понимаете, этот возраст…
Я и сейчас слышу свои шаги. Я шла очень медленно, но каждый шаг был отчётливо слышен. Наступила такая тишина… По беззвучной улице неслись машины. А я всё шла и шла. Как сказать?
Я сказала. Правду. Это было чудовищно. Я сказала, наверное, слишком прямо. Я не помню. Но никто не был настолько глупым, чтобы поверить, что Йоша сбежал. А больше ничего не приходило в голову. Но, думаю, надо было ка-то по- другому.
Утром нужно было ехать на экзамен - резервный день. Заснув под утро, я отчётливо увидела бабушку. Мне уже снился этот сон: она сидит под цветущим яблоневым деревом в саду, рядом -неизвестная мне женщина и её любимая Любовь Орлова. Я отчётливо вижу их в саду и себя в комнате. Утренний свет просто ослепительный. Ко мне идёт Йоша, распушив по - павлиньему хвост. Он останавливается между стеной и кроватью, в узком промежутке. Я протягиваю руку - он совсем близко!- и просыпаюсь. Вернее, медленно рассеивается увиденное. Чудес не бывает.
Мы никогда не готовы к смерти. Жизнь-это отрезок. Рождение всегда чудо. Смерть? Буало -Нарсежак написал, что происходящее после смерти – тайна, которую нужно уважать. Смириться. Смирить себя.
Я чувствую себя виноватой. Боль и чувство вины. Чувство вины до физической боли.
Возвращаясь в тот день, я понимаю, что надеялась напрасно. Мой кот, лёжа у двери, громко мурчал, прощаясь.
Йохан.Сижу на концерте и слушаю ДиДюЛя. Программа новая. Вдруг звучат знакомые аккорды. «Путь домой». Мелодия прекрасная, но мне становится … Как бы точнее сказать? Скорее, не по себе, чем хорошо (ужасное предложение). Да, мне стало не по себе. Я боялась, что услышу «Барселону». Несколько лет назад «Барселона» была мелодией моего счастливого времени, эдакого затишья после бесконечных взрослых болезней моих совсем невзрослых детей. Всё именно затихло. Как оказалось, на время. Затишье всегда временное.
Странно, каждую болезнь я воспринимала как личное поражение. Сталкиваясь впервые с диагнозом, который и звучал тревожно и являлся поводом тревожиться, я максимально что-то предпринимала и думала одно: перерастёт. Каждая последующая ситуация оказывалась тяжелей предыдущей, но я приобретала опыт, в том числе и общения с врачами. Это длилось годами. Лучшие ушли. Оставшиеся могли только одно – направить дальше. Давать направления было, безусловно, проще, чем брать ответственность. Я сама брала на себя ответственность, общаясь, к примеру с учителями. Мне не сочувствовали. Да ладно. Это же конвейер - как в лечебной сфере, так и в учебной. Мои дети оказались нестандартными. Это не мои слова – врачей. Но, поскольку на разрешение нестандартных ситуаций уходили годы, мне нужна была передышка. И всё вроде бы наладилось. И, конечно, мы все радовались Йохану.
Пушистый шарик пудрового цвета весело рос. За ним носилась Луша, а потом они спали, уткнувшись друг в друга. Он так азартно бросался на огонёк лазерной указки, что даже Тимофей, давным –давно игнорирующий подобные затеи, срывался с места и несся следом. На Новый год Йошка с верхней полки двухъяруски самозабвенно дёргал ёлку за верхушку, Луша прыгала по веткам, как белка, а Тимофей сторожил их внизу. Для него новогоднее дерево и раньше было домом. Он дрался, когда уже лысую сосну выносили- нет, не мае, но в начале февраля точно. Тимофей успокоился, когда мы, устав до лета выбирать иголки, купили искусственную ель. Благодаря Йошке и Луше ёлка падала, и мы стали её привязывать. Я вешала вниз игрушки с бубенчиками, и коты с удовольствием по ним лупили.
Йошка подолгу носился, высоко подпрыгивая. Он боялся только громких звуков - прятался под стул. Любимым развлечением было с разбегу высоко подпрыгнуть и пробежаться по вертикали стены – буквально. Ему исполнился год, он стал большим, гораздо крупнее своих родителей, и очень сильным. Он любил лежать на тетрадках и никогда не думал, что может что-то задеть - бежал напролом. Вазы, чашки, телефоны - летело всё. И при этом он был совершенно безобидный, такой…добрый.И всегда спал в обнимку с Лушей. Кроме того самого дня, когда я проснулась от крика дочери.
Мы вместе с Йошкой жили на бегу. Коты всегда ждали меня с работы, и Йохан подходил, расправив свой павлиний хвост. Мы всегда играли. Я включала «Барселону» и «Маленькую жизнь» Митяева, и Йошка, устав от прыжков, ложился рядом с телефоном. Заканчивался учебный год, дело шло к выпуску и в институте, и в школе, в нашей общей с детьми школе. Начало июня было очень жарким. Затишье кончилось. Количество болезней просто всех в семье, последующих проблем в сочетании с экзаменами, безусловно, не радовало. Но так бывает. Никто не думает, что может быть ещё хуже. Мы всегда надеемся, что эта беда – последняя.
Меня никто вот так, криком, никогда не будил. Мы всегда берегли сон друг друга.
Йоша лежал на в детской подушке. Он был синий, язык на боку. Он не видел меня, кажется, он уже никого не видел. Я брызнула на него водой, и он шевельнулся. Мы помчались в ветеринарку. Нам повезло, знакомый врач быстро надел на Йошу маску, дал кислород, и синева начала сходить. Он подробно рассказывал, что они будут делать и сколько Йошка пробудет в боксе. И что он позвонит,а при хорошей динамике к Йоше вечером можно будет прийти. Возвращаясь с работы, я зашла в клинику. Кот, вытянувшись, лежал; мне сказали, что это был сердечный приступ, что ему лучше, что завтра его можно будет забрать домой, что нужно буде всю неделю приходить на капельницы. На следующий день, когда я принесла Йошку домой, Луша и Тимофей к нему не подошли. Они стали жить, как будто его нет. Стало странно, но я не придала этому значения. Животные, кто их поймёт.
Каждый день Йохан, послушно входя в переноску, отправлялся со мной на капельницы. Он подолгу спокойно лежал, я гладила его и читала очередной детектив в телефоне. Подошёл день обследования, врач надела на кота миниатюрные приборы и начала говорить, что всё очень хорошо. С сердцем всё хорошо. Такой хороший здоровый котик. Знакомый смотрел как-то странно и, когда она отвернулась, прошептал слово, которое я не поняла.
-Так бывает, - шептал он. - Ему год, это такой критический возраст. И громко добавил, что лечение надо будет повторить. Три дня всё было нормально. А потом всё рухнуло.
Йоша теперь спал на маленькой подушке рядом со мной. Он лежал и мурчал. Изо всех сил. Никакая еда ему не шла, его явно тошнило. Пить тоже было нелегко, он глотал с трудом. Никакие лекарства не помогали. От него осталась только мягкая шерстка, он стал совсем невесомый. Накануне выпускного в своём классе я печатала грамоты, какие-то отчёты. Как он дошёл в другую комнату, где стоял принтер, я не знаю. Это было удивительно. Он привычно лёг рядом, на бумаги.
Утром Йоша громко мурчал. Я уходила на выпускной. Было очень жарко, скорее, парко. В полдень стало ещё жарче. Я возвращалась домой, шла пешком. Шла и слушала музыку, в белом платье с белым букетом в руках - не розы, похожие на розы, никак не запомню название. Рядом шёл парень навеселе, он сыпал комплиментами и притворно печально говорил о своём одиночестве. В наушниках Митяев негромко пел про лето.
Оставив цветы, пошла в магазин за детским питанием. Корм для котят Йоша не стал есть, но мы надеялись, вдруг хоть что- нибудь съест. Ветеринар говорил, что это главное и что выписанные им капли творят чудо. Когда я вернулась, Йоша сидел рядом с миской на кухне. Впервые за эти три дня он попробовал еду и не передёрнулся.
-Представляешь, сам дошёл! И водичку пил!
-Ура, - подумала я. - Завтра отнесу в клинику, пусть дальше капают.
Когда я уходила в кафе, Йоша лежал у двери. Меня ждали. Выпускной продолжался.
Было очень душно. Йоше стало хуже. Его сердце стучало вразнобой.
-Мы справимся. Это же твой класс, мама. Не приезжай. В комнате прохладно. Просто у него очень бьётся внутри и так громко…
Муж примчался с работы и сразу отвёз Йошу в клинику.
Я прошла по парку, поднялась вверх и остановилась перед клиникой. Мне должны были позвонить. Я не зашла, и минуты через три зазвонил телефон.
-Мы не спасли Йохана.
-Как не спасли?
-Мы запустили сердце, но оно остановилось. Множественные систолы.
Вот это слово, которое я не разобрала после «отличного» УЗИ.
-Я же говорил. Так случается, так бывает в год, понимаете, этот возраст…
Я и сейчас слышу свои шаги. Я шла очень медленно, но каждый шаг был отчётливо слышен. Наступила такая тишина… По беззвучной улице неслись машины. А я всё шла и шла. Как сказать?
Я сказала. Правду. Это было чудовищно. Я сказала, наверное, слишком прямо. Я не помню. Но никто не был настолько глупым, чтобы поверить, что Йоша сбежал. А больше ничего не приходило в голову. Но, думаю, надо было ка-то по- другому.
Утром нужно было ехать на экзамен - резервный день. Заснув под утро, я отчётливо увидела бабушку. Мне уже снился этот сон: она сидит под цветущим яблоневым деревом в саду, рядом -неизвестная мне женщина и её любимая Любовь Орлова. Я отчётливо вижу их в саду и себя в комнате. Утренний свет просто ослепительный. Ко мне идёт Йоша, распушив по - павлиньему хвост. Он останавливается между стеной и кроватью, в узком промежутке. Я протягиваю руку - он совсем близко!- и просыпаюсь. Вернее, медленно рассеивается увиденное. Чудес не бывает.
Мы никогда не готовы к смерти. Жизнь-это отрезок. Рождение всегда чудо. Смерть? Буало -Нарсежак написал, что происходящее после смерти – тайна, которую нужно уважать. Смириться. Смирить себя.
Я чувствую себя виноватой. Боль и чувство вины. Чувство вины до физической боли.
Возвращаясь в тот день, я понимаю, что надеялась напрасно. Мой кот, лёжа у двери, громко мурчал, прощаясь.
Йохан.
