Прошло уже более трех десятков лет, как мы поминаем одну из скорбных и печальных дат в истории ингушского народа. 30 октября — стал днем памяти жертв трагических событий осени 1992 года, когда в конце октября — начале ноября произошел так называемый осетино-ингушский конфликт — первый на территории современной России. В результате этой трагедии, которая длилась в течение пяти-шести дней, погибли и были ранены ни в чем неповинные мирные люди. Также более шестидесяти тысяч ингушей — жителей Пригородного района и города Владикавказа остались без крова, имущества и вынужденно покинули места своего исторического проживания, став таким образом беженцами в собственной стране. Им и их потомкам пришлось обживаться на территории Ингушетии, потому как не всем разрешалось возвращаться в места своего прежнего проживания. Поэтому многие беженцы из Пригородного района обзаводились тут недвижимостью и оформляли прописку.
В отличие от некоторых вынужденных переселенцев, которым дорога в Пригородный район до сих пор закрыта, моя сегодняшняя собеседница Ханифа Тумгоева продолжает проживать в пос. Карца, где после возвращения из ссылки в 1957 году осели ее предки — уроженцы села Базоркино (ныне Чермен). Но в этой трагедии она лишилась более дорогого и ценного: сына, младшего брата и других близких родственников.
«Да, с тех пор многое изменилось, выросло не одно поколение, но сколько бы времени ни прошло, эта трагедия, затронувшая судьбы многих ингушских семей, и сегодня вызывает тяжелые воспоминания и болью отзывается в сердце каждого ингуша, — говорит женщина, еле сдерживая слёзы. — Тогда мы жили в военном городке «Спутник», а мои родители проживали в поселке Карца по ул. Садовой. После развода с мужем я одна воспитывала троих детей: двух сыновей и дочь, а мой бывший муж тоже проживал в поселке Карца со своей новой семьей. Помню, как ещё накануне трагических событий было очень тревожно, а череда убийств лиц ингушской национальности говорила о том, что надвигается что-то серьёзное. И как мне позднее стало известно, всего за день до трагедии, отец моих детей, встретив их на улице, сказал им, чтобы они без дела никуда не выходили из дома. Видимо, он что-то слышал или знал, что тучи над всеми ингушами, проживающими в Пригородном районе, стали сгущаться.
И вот в ночь с 30 на 31 октября начались первые выстрелы и до нас уже доносились тревожные вести, что между ингушами и осетинами на черменском перекрестке идут боевые действия и дороги на границе перекрыты. Но когда весь этот ужас дошел до нас, паника овладела людьми настолько сильно, что никто не мог контролировать происходящее и мы не знали, что делать и как быть. А к обеду стало проясняться, что события разворачиваются не на шутку, а на полном серьезе. Но мы всё ещё надеялись, что всё нормализуется.
Первая ночь была очень тревожной. Старики, женщины и дети, как водится, сидели дома, а мужчины, молодые парни и даже подростки, чувствуя за собой ответственность за свои семьи, большую часть времени проводили на улицах или где-то собирались. У них не было в руках оружия, чтобы можно было бы противостоять вооружённым бандитам и грабителям, но у них было чувство долга за тех, кто смотрел на них с надеждой. Эти ребята старались что-то предпринять, чтобы помочь как-то людям, или хотя бы владеть реальной обстановкой дел. Они приносили домой сводки о том, кого убили, кого ранили, и что говорят по поводу того, как им быть дальше. Телевидение и радио сначала бездействовало, а потом и вовсе несло всякую ахинею о нападении ингушей, что никак не могло соответствовать действительности.
Посёлок Карца начали обстреливать со всех сторон в первые же дни конфликта. Особенно сильно били снайперы со стороны кладбища, после которых пошли первые раненые и убитые. А больницы для ингушей в те дни были недоступны. С каждым часом посёлок стали интенсивнее обстреливать из стрелкового оружия и танков. Было очень страшно. Мои родители и братья все еще оставались дома, но когда было введено чрезвычайное положение и без того безнадежную для ингушей ситуацию взяли в свои руки федеральные войска: людям сказали, что военная часть, которая находилась рядом с нами, готова взять мирных жителей под свою защиту. И беззащитные, до смерти напуганные жители поселка Карца начали стихийно стекаться сюда, в военный городок «Спутник». Правда, многие не верили, что военные действительно берут их под свою защиту, потому как слухи ходили разные. Но другого выхода у людей не было. Тем не менее, значительная часть мужчин решила уходить в Ингушетию через кукурузное поле. Как оказалось потом, их обстреляли из вертолёта, предварительно сбрасывая в воздух осветительные шары. Многие там полегли навечно. Некоторые из них так и числятся по сей день в списках без вести пропавших. А те, которые пошли в Спутник, расселялись кто куда. Но мест катастрофически не хватало, ведь никто здесь не готовился к приему такого большого количества людей.
Я не хочу сейчас вдаваться в подробности и вспоминать, с какими трудностями: и моральными, и физическими, и эмоциональными нам пришлось встретиться в эти дни лицом к лицу, но скажу одно — ничто не может сравниться с потерей собственных детей, особенно для родителей. В общем, когда уже федеральные войска были введены в зону боевых действий, мой младший сын был убит на территории поселковой школы, а его отец, узнав об этом, тотчас устремился туда, но попал под шквалистый огонь и погиб на месте. Никому, даже самому заклятому врагу не пожелаю пережить то, что пришлось пережить мне в тот момент: это состояние души невозможно описать словами. Но я выдержала, выстояла, и, рискуя своей жизнью придала земле своих самых дорогих людей, соблюдая все предписания, несмотря на то, что это было совсем небезопасно.
Но на этом трагедия нашей семьи не закончилась. Говорят же ведь, что беда не приходит одна. Спустя два дня после начала столкновений мой младший брат Магомед Беланович Тумгоев был взят в заложники, а на пятую ночь начали поджигать жилые дома в поселке Карца, в которых проживали ингуши. Со двора воинской части и с многоэтажек городка Спутник был отчётливо виден дым, идущий со стороны Карца и до нас доходил едкий запах гари. А перед этим мародеры грузовыми машинами вывозили оттуда всё, что можно было. Потом они просто поджигали дома, чтобы никто уже сюда не смог вернуться. И никакие федералы не мешали им проводить такую чудовищную акцию произвола. После этого я поняла, что оставаться в поселке и городке стало очень опасно. Параллельно решая вопрос о судьбе пропавшего брата, о котором не было ни слуху, ни духу, я решила перебраться с семьей и родителями в Ингушетию. По прибытии я первым делом обратилась в миграционную службу и внесла данные своего брата Магомеда в списки без вести пропавших людей.
Надо отметить, что когда в холодные ноябрьские дни 1992 года в Ингушетию хлынул поток беженцев, было заметно, что к нему никто здесь не был готов. Это и понятно. Ведь Ингушская Республика сама только-только становилась на ноги: всего пару месяцев назад было официально объявлено о создании нового субъекта Российской Федерации. Но, как бы там ни было, жители Ингушетии не оставили нас без поддержки, несмотря на то, что у многих из них положение желало оставлять лучшего. Пролетали года. Мертвые лежали в земле, а своих пропавших люди продолжали искать, потому что надеялись, что они живы и находятся где-то далеко на каторжных работах или в тюрьме.
Мы тоже очень долго искали Магомеда — почти двадцать лет и только по истечении этого времени обнаружилось, что он был жестоко убит сразу же после похищения и захоронен в общей яме с другими мучениками. Подобные массовые захоронения находились поисковиками и прежде, но это было страшное зрелище.
Таким образом я могу сказать, что очень много печального и трагического сохранилось в моей памяти о тех днях, но вспоминать об этом тяжело и больно. Хотя я согласна и с таким мнением людей, что мы — жители Пригородного района и города Владикавказа не должны ничего забывать, должны помнить и передавать это последующим поколениям, чтобы подобное больше никогда с нами не повторилось. Ведь всем известно, что эти события произошли не просто так.
Я работала во многих структурах и могу определенно сказать, что эта бесчеловечная акция против ингушей, проживавших в Северной Осетии, готовилась задолго до этого. Также я знаю, что имеются и документальные подтверждения, и другие материалы, полученные от людей, непосредственно информированных в этих вопросах. Иначе как объяснить то, что каждый ингуш, проживавший в Пригородном районе и городе Владикавказе заранее был взят на учет.
И ещё я хотела бы отметить, что проблема Пригородного района возникла еще в далеком 1957 году, когда ингушам и другим депортированным народам позволили вернуться на Родину. Только при воссоздании незаконно упраздненной Чечено-Ингушской АССР Пригородный район, ранее находившийся в составе ЧИАССР, был незаконно оставлен в составе Северо-Осетинской АССР. Отсюда и начались эти выяснения отношений на крови безвинных людей.
Также мы знаем, что за минувшие года тема возвращения ингушей в Пригородный район не раз становилась предметом обсуждения официальных лиц Ингушетии и Северной Осетии, но, воз, как говорится, и ныне там«.
Подытоживая свой рассказ, женщина сказала, что невозможно выразить всю боль и горечь утраты, постигшие родных и близких по безвинно погибшим и без вести пропавшим, не говоря уже о тех, кто лишился крова и годами нажитого имущества.
«Сегодня, когда мы в очередной раз вспоминаем всех, кто стал жертвами этого жестокого вооруженного насилия против мирного населения, когда сотни людей погибли, получили увечья, а судьбы многих неизвестны до сих пор, я хотела бы призвать всех здравомыслящих людей не поддаваться на разного рода провокации и помнить эти горькие уроки истории, сохранять достигнутое и приумножать его на благо подрастающих поколений, — говорит Ханифа Тумгоева. — Поэтому считаю, что нам надо идти в ногу со временем, сохраняя историческую память и приумножая заслуги предков».