Совсем недавно прочитала статью и посмотрела интервью женщины, которая прошла блокаду Ленинграда. Её зовут Нинель Викторовна Краснолуцкая.
В 1941 году Нинель было всего 10 лет, у неё была полная счастливая семья: папа служил в НКВД, мама работала декоратором в Мариинском театре (ранее – Кировский), у неё был братик, которому только исполнилось два годика. А ещё вместе с ними жила бабушка, мамина мама. Жили они в части квартиры бывшего настоятеля Знаменского собора.
Когда началась война семья к себе забрала ещё и родителей папы, они были уже старыми и немощными. Папа же к тому времени уже был командирован в Литву.
Везучая девочка
В августе театр эвакуировали и предлагали и маме Нинель эвакуироваться вместе с детьми. На бабушек мест в поезде, к сожалению, не было. Они остались в Ленинграде.
Многих детей эвакуировали без родителей, однажды и к ним пришла учительница из школы с известием, что можно эвакуировать детей. Мама стала собирать дочурку в дорогу: сшили рюкзачок, чтобы он держал форму по углам положили картофелины, собрали вещи.
Перед выходом к Московскому вокзалу, который был через дорогу, бабушка вдруг обняла внучку и стала говорить, что не отпустит ребенка, что бы не случилось, будем вместе. И Нинель не уехала…
Как оказалось, ей повезло. Тот поезд, в котором должна была уехать Нинель попал под бомбежку немецких самолетов 18 июля на железнодорожной станции Лычково Ленинградской области (ныне Новгородской области). Из класса Нинель остались живы только 5 человек из всех уехавших на этом поезде. Маме Нинель говорили, что дочка везучая, осталась жива.
Было ли страшно жить?
Сначала было не так всё ужасно. Не прошло и месяца с начала войны, всем были розданы карточки на хлеб. За хлебом старались ходить вместе с мамой или с друзьями, чтобы было безопаснее.
- Нинель вместе с друзьями после школы шли помогать пассажирам на Московском вокзале, которые хотели самостоятельно уехать из Ленинграда. По воспоминаниям Нинель, людей было очень много.
Настолько много, что они не помещались в здание вокзала и сидели на улице на чемоданах в ожидании своего билета. Особенно было жалко матерей с маленькими детьми. Им и старались помочь, например, принести воду из крана туалета.
8 сентября, по обыкновению после школы ребята пошли на вокзал, а там никого не оказалось. Неужели все уехали?! Нет, немцы заблокировали Ленинград и всем пришлось вернуться домой. «С этого дня стало по настоящему страшно» - вспоминает Нинель.
Школы успели поработать лишь сентябрь-октябрь. А дети ходили туда не за знаниями, а за брюквой, потому что в конце каждого учебного дня её раздавали детям. «Если честно, я ради брюквы и ходила в школу, я её приносила братику» - говорит Нинель.
В ноябре кто-то ещё учился в подвалах, прячась от обстрелов, а потом уже никто не ходил на учёбу. А вот мама продолжала работать, чтобы получать карточку для рабочих, без них не давали хлеба.
Ближе к зиме в домах стали появляться голодные крысы, причем не один-два, а целое полчище, поэтому братика на пол не пускали, его кутали потеплее и оставляли сидеть на столе.
Однажды слышат кричит маленький, головой трясёт, оказалось, что крыса вцепилась ему в ухо, даже мочку прокусила. Нинель сняла ботинок и ударила крысу, так она была настолько голодна, что со стола прыгнула прямо на девочку, та еле отбилась.
Чтобы не тратить тепло, все члены семьи переместились на кухню, сдвинули все кровати вместе, на одной кровати спали дедушка с бабушкой, родители отца, на другой – мама с братиком, на третьей – Нинель с мамой мамы. Окна были все закрыты твердой бумагой, маскировали свет изнутри, хотя и свет был по вечерам большой редкостью.
В первое время при каждой бомбежке спускались в бомбоубежище, позже у стариков уже не было сил спускаться и не реагировали на оповещения. А звуки метронома стали ориентиром для всех, если не объявляют воздушную тревогу, значит можно спать.
Читая свой дневник, Нинель вспоминает, что первые дни страшного голода начались в октябре. Мама девочки будила её в 5 утра, одевала хорошенько, проверяла пришитый с тыльной стороны одежды карточку на хлеб и отправляла в булочную.
Но ходила она не одна, а с друзьями, среди них было 2 мальчика и 3 девочки. Одной было опасно ходить: как карточки, так и хлеб отбирали, если идти в одиночку. Много раз девочка видела, как это происходит с детьми и стариками. Однажды к булочной подошёл мужчина и стал отбирать хлеб и целиком класть в рот.
А продавщицы булочной всегда работали вчетвером, поскольку они рисковали даже своей жизнью, ведь в любой момент кто-то сильнее может напасть и-за хлеба, а вместе уже можно отбиваться.
Норма хлеба в июле 1941 году была 800 грамм на человека, но уже с ноября эта норма была равна 125 граммам. Взяв хлеб в мешочке, девочка прятала его под одежду.
«До сих пор горжусь, ни разу не позволила себе съесть хотя бы крошечку, всё доносила домой» - говорит Нинель Викторовна.
- Какова же была радость, когда девочка вдруг в своем том самом рюкзачке, который сшили для эвакуации нашли две сморщенные картофелины! Мама добавила их в суп. Суп варила жиденький из перловки, которую обменивали на драгоценности бабушки, ещё остающиеся в доме.
Первыми умерли родители папы, в то время не записывали данные умерших и их, укутав в простынь на санях увозили к моргу и оставляли там. Нинель же спала с другой бабушкой и вспоминает, как ей было тепло в бабушкиных объятиях.
Однажды утром девочка проснулась и поняла, что сильно мерзнет. «Мама, я так замерзла! Бабушка тоже замерзла» - сказала она маме. Мама поняла, что бабушка умерла, но продолжала обнимать внучку, чтобы высвободить девочку, надо было отцепить холодные руки.
День снятия блокады запомнился навсегда, в городе был салют, кто-то плакал, кто-то смеялся…
В 1944 году от туберкулеза умерла и мама, уже после блокады Ленинграда. К тому времени вернулся отец, детей увез с собой на работу и стал ухаживать сам. «Мы были, как два скелета и нас выхаживали и солдаты» - говорит Нинель. У детей осталась привычка прятать хлеб под матрас, там он бродил из-за чего папа Нинель всем говорил не давать еду, они все равно её прячут.
Уже после завершения войны, Нинель с папой и братишкой возвращаются в ту квартиру и первое ощущение, которое помнит Нинель, это то, что здесь теперь нет мамы. И на всю жизнь у неё останется огромное уважение к хлебу и привычка надевать на себя всё, что можно, чтобы не замерзнуть, даже летом.