Глава 17
Не знаю, каким словом или выражением можно назвать то, что начало происходить со мной после. Моя голова будто в одночасье отделилось от тела; мне стало физически тяжело делать вдохи и выдохи и приходилось как бы каждый раз осознанно давать команду телу дышать. Мне не хватало воздуха, но не на физиологическом, а на пространственном уровне. На меня стали давить все твёрдые осязаемые непрозрачные предметы. Я не мог надолго останавливать свой взор на стенах, на полу или потолке и глядел преимущественно в окно; я не мог ни лежать, ни сидеть, ни стоять, мог только двигаться и в итоге стал бродить из угла в угол, описывая хаотичные зигзаги. В голове крутилась только одна мысль: «Ева, проснись». Я начал про себя повторять эту мысль как мантру: «Ева, проснись. Ева, проснись. Ева проснись…», и решил для себя, что буду делать это до тех пор, пока она не проснётся.
Я растворил окно настежь: когда стемнело, оно стало походить на непробиваемую стену; лёг на кровать и укутался в одеяло.
Так прошла абсолютно бессонная ночь.
Ева, проснись. Ева, проснись. Проснись!
В семь утра зазвонил телефон. Мой разум, к тому моменту целиком погрязший в мыслях, далёких от малейших надежд на положительный исход событий, стал убеждать меня, что в такую рань могут звонить только с очень печальной новостью. Это был Влад:
- Она пришла в себя! – послышался его бодрый голос.
Пружина из натянутых до предела нервов разжалась.Тихая радость стала постепенно наполнять пространство.
Я стал хаотично засыпать Влада вопросами, в результате чего прояснились кое-какие подробности случившегося. Оказалось, это произошло на том самом пешеходном переходе недалеко от музыкальной школы. Машина, под которую попала Ева, была той же марки, что и у Влада, то есть «Шевроле Тахо», кстати, владельца которого Влад хорошо знает. Ужасно странное совпадение! Забегая вперёд, скажу, что мне доведётся говорить с эти человеком один на один, и я испытаю совсем не те эмоции, которых ожидал. Так же Влад заикнулся о том, что они с Ириной уже сегодня намереваются перевести Еву в частную клинику. И главная новость: у Евы серьёзная травма позвоночника, последствия которой ещё предстояло выяснить.
Вечером Влад сообщил мне, что Ева уже находится в частной клинике и назвал адрес. Я тут же сел в машину и помчался туда, но меня ожидало тяжёлое разочарование. Войдя в палату, я увидел не Еву, а какую-то невероятно бледную маленькую девочку, бездвижно лежавшую на кровати лицом вверх, взглянув на которую, я не испытал ничего, кроме тяжелейшего чувства жалости.
- Привет. – еле слышно промолвил я.
Она повернула голову в мою сторону, посмотрела на меня пустым безразличным взглядом и молча отвернулась вновь. Влад стоял ближе к выходу в палату, в то время как Ирина сидела на стуле рядом с кроватью Евы, склонив голову вниз.
- Она никого не узнаёт. – вполголоса произнёс Влад.
Не выронив больше ни слова, я медленным шагом покинул палату, а затем и клинику. Воспоминания совсем недавнего прошлого потащили меня в омут самого нестерпимого чувства на земле – чувства жалости. Мой разум стал порождать разного рода картинки, в которых Ева то занималась уборкой в моей квартире, то сидела в кафе «Оранжевом» напротив меня и о чём-то болтала, то играла на рояле… Её стишок… Сердечко, что любит…
Оказывается, у человеческой психики есть защитная реакция от невыносимых чувств. Реакция в виде других чувств, настолько же сильных, но не настолько тяжёлых. Например, против жалости обычно срабатывает чувство гнева. Гнев ополчается против жалости только в самых крайних случаях. Он, будучи очень ярким и сильным чувством, заставляет жалость отступить, но первому необходима жертва, то есть некое лицо, цель, по которой он будет бить. В моём случае, такой жертвой оказалась Ирина. Я решил для себя, что во всём виновата именно она, и стал воображать, как я хватаю её за волосы и окунаю в унитаз, затем со всей силы бью её о какую-то стену с белым кафелем. Воображаемая стена становится красной от воображаемой крови… Жалость отступает, но она знает, что гнев когда-нибудь утихнет, а она – нет. Ей даже не нужно сопротивляться. Гнев – это всего лишь обезболивающее от жалости, и его действие рано или поздно заканчивается.
Не знаю, что мной в тот момент двигало, но внезапно у меня возникло желание поехать к самому виновнику этой катастрофы. Если я правильно помню, то это хозяин автосервиса на Пушкина, о котором Влад мне как-то упоминал и ещё смеялся, что его имя и фамилия Александр Сергеевич. По какой-то причине мне казалось, что разговор с ним может что-то для меня уяснить, но я поехал к нему в сервис, особо не надеясь застать его на месте.
Автосервис, по всей видимости, уже закрывался. Войдя в здание, я тут же остановил свой взор на чёрном внедорожнике, задние двери которого почему-то были открыты.
- Мастера уже ушли. – вдруг услышал я за спиной хрипловатый, но звонкий голос. За мной стоял здоровенный человек, где-то под метр девяносто, плотного телосложения, лет примерно шестидесяти, с грубыми чертами лица, широким носом и несколько искривлённым, приподнятым в одну сторону ртом.
- Александр Сергеевич это вы? – спросил я неуверенно, хотя был почти уверен, что это именно он.
- Да.
- Я… насчёт вчерашнего случая. – произнёс я робко.
- Ваши уже приходили… – он заметно нервничал.
Не сразу догадавшись, что он имеет в виду, я уже было хотел переспросить.
- В каком смысле?.. А! Нет, я не из полиции. – проронил я в итоге – Я приятель Влада Игнатьева.
- А, ясно. Какой у вас вопрос?
Меня настиг ступор. Вопроса как такового у меня к нему не было. Точнее, он был, но мне показалось, что задавать его теперь уже не резон.
Странно, передо мной стоял человек, виновный в этой страшной беде, но я не испытывал к нему ни капли ненависти. Более того, мои чувства скорее походили на сострадание.
- Я хотел узнать, почему так произошло? – выдавил я из себя, не понимая, каким образом из меня вырвалось слово «почему», когда я хотел произнести слово «как».
- Вот именно, почему! Она будто сама прыгнула… Из ниоткуда появилась… Если бы не бордюр… Её как-то подбросило, она упала на него спиной. На бордюр этот… Зачем такие высокие бордюры ставят! Я поднял её, положил на заднее сидение и повёз в больницу. Вот и всё. – он принялся активными движениями вытирать заднее сидение своей машины. В одной руке у него была тряпка, а в другой – бутылка с какой-то жидкостью – Тяжело отмывается… Кровь всегда тяжело отмывается… Я бы мог сказать ребятам, они бы химчистку сделали, но не хочу. Моих рук дело. Мне и отмывать… – Александр Сергеевич пыхтел, задыхался, подходил к машине то с одной, то с другой стороны, затем вдруг произнёс – У неё два дня… Ей необходимо сделать операцию в течении трёх дней. Иначе останется инвалидом. День уже прошёл. Я уже был в этой клинике сегодня утром, видел снимки. Я сам костоправ и кое-что в этих делах понимаю. Когда я сказал об этом врачу, он ехидно заулыбался. У них там у самих разногласия. Один говорит так, другой эдак, но никто из них не прав. Об операции никто и не заикается… Сейчас поеду туда и буду уговаривать, чтобы её повезли в Москву… Поехали со мной. Вместе уговорим.
В итоге мы вчетвером: Влад, Ирина, Александр Сергеевич и я, зашли в кабинет главврача той клиники, и в конце концов сошлись на том, что Еву всё же повезут в Москву, но главврач даёт на это согласие только под расписку.
Её повезли на спецмашине в ту же ночь; Влад с Ириной поехали вместе с ней на той же машине.
Я приехал домой уже, будучи изрядно измотанным, но уснуть всё же никак не мог. Ко мне закралось ощущение, что я ещё не сделал чего-то очень важного, что непременно должен был сделать именно сегодня. Желание!Терзающее всё моё нутро, требующее немедленного выхода, полное сомнений и неопределённости желание!
Я открыл тетрадь, перевернул злосчастную окровавленную страницу и записал на новом листе: «Ева ходит своими ногами, к ней вернулась память и она счастлива». На этот раз всё обошлось без происшествий: надрез на пальце и кровавый отпечаток получились довольно аккуратными. Тетрадь я оставил раскрытой.
