1 апреля 2020 года
Автор: Пол Кокшотт
Данная статья представляет собой отрывок из последней книги Кокшотта «Как устроен мир» (Monthly Review Press, 2020).
Перевод: Мария Новосельцева
Критика социалистической экономики в основном сводилась к утверждению, что плановая система по своей природе менее эффективна, чем рыночная, из-за огромного масштаба бюрократической работы, связанной с планированием крупной экономики. Если существуют сотни тысяч или, возможно, миллионы различных продуктов, ни один центральный планирующий орган не в состоянии отслеживать их все. Поэтому возникла необходимость установить общие цели по выпуску продукции в различных отраслях. Для некоторых отраслей (скажем, газовой или электроэнергетической) это было вполне уместно. Электричество и газ всегда одинаковы, киловатт есть киловатт – спору нет. Но в других отраслях массового производства – такой, как, к примеру, сталелитейная – существует огромное разнообразие сортов проката, разных марок стали с разной прочностью при растяжении и т. д. Если планировщики не будут все это отслеживать и просто поставят прокатным станам цели в тоннах, то те максимизируют тоннаж за счет только той продукции, которую проще всего произвести.
Пример со сталью несколько натянут, поскольку с подобной степенью дифференциации все еще можно было справиться обычными административными средствами, и довольно легко. Целевые показатели тоннажа могут быть установлены с точки зрения отдельных разновидностей стали. Но когда вы обращаетесь к товарам народного потребления – одежде, посуде и т. д. – ассортимент продукции оказывается слишком велик, и цели ставятся в денежном выражении.
И планом предписывалось, чтобы росла стоимость выпуска одежды, мебели и т. д. Во что это выльется впоследствии, зависело от структуры цен. Чтобы предотвратить попытки перехитрить план со стороны предприятий, было важно, чтобы цены были экономически реалистичными. Если цена на стулья слишком высока по сравнению с ценой на столы, фабрикам становится выгодно сосредоточиться на производстве стульев.
Прибегая к денежным целевым показателям, социалистические экономики уже этим частично соглашались с аргументом Людвига фон Мизеса. Они использовали денежный расчет, который Мизес объявил жизненно важным для любой экономической рациональности. Либеральные экономисты утверждают, что органы планирования были не в состоянии предложить рациональный набор цен, поскольку это мог сделать только конкурентный рынок. Планирование требовало агрегирования [укрупнения экономических показателей – прим. ред.]. Агрегирование подразумевало денежные целевые показатели. Монетарные цели требовали рациональных цен. Для рациональных цен требовался рынок. Но если бы имелся рынок, можно было бы обойтись без планирования. Планирование диалектически предполагало вытеснение планирования.
Стоит отметить, что аргумент этот – по преимуществу теоретический. В позднесоветские времена он был подкреплен множеством разрозненных доказательств, но эмпирические доказательства тезиса о большей макроэкономической эффективности рынков даже по сравнению с классическим советским планированием покоятся на гораздо более тонком льду. Как показывает Роберт К. Аллен, единственной капиталистической страной, долгосрочные темпы роста экономики которой превышали темпы роста экономики СССР, была Япония – а ее экономическая модель была далека от стихийного капитализма. По сравнению с другими странами, начинавшими с того же экономического уровня в 1920-е годы, СССР рос значительно быстрее. Можно утверждать, что это было связано с макроэкономическими преимуществами планирования, то есть устранением неопределенности в отношении будущего рыночного спроса, что стимулировало более высокий уровень инвестиций. Вполне возможно, что это макроэкономическое преимущество перевешивало любую микроэкономическую неэффективность, ассоциируемую с плановой системой.
Самые убедительные доказательства того, что рынки могут работать лучше, чем план, исходят из Китая, и это, безусловно, ортодоксальная китайская точка зрения. Там утверждают, что социалистическая рыночная экономика позволяет избежать макроэкономической нестабильности капитализма, используя при этом микроэкономическую эффективность рынка. В качестве доказательства они приводят более высокие темпы роста после реструктуризации госпредприятий, проведенной Дэн Сяопином. Но Китай со времен Дэна пошел по меркантилистскому пути. Это приводит к обнищанию рабочих Китая, продукция которого экспортируется в Соединенные Штаты в обмен на американскую валюту. Последнее невыгодно китайским рабочим, хотя и позволяет частным китайским компаниям скупать активы в США. С точки же зрения китайского государства, это более тонкий вопрос. Китайские госкомпании могут скупать зарубежные фирмы, но является ли это долгосрочным преимуществом — вопрос спорный, поскольку в жертву приносятся реальные товары, которые можно было бы использовать для улучшения китайской экономики и повышения уровня жизни в Китае.
Исторически сложилось так, что экономика, ориентированная на экспорт, позволяла Китаю избегать технологических санкций, наложенных Западом на СССР – а это, в свою очередь, давало Китаю возможность быстро наверстывать упущенное в области промышленных технологий. Теперь, когда Китай обгоняет Соединенные Штаты в некоторых областях массового производства, это преимущество становится менее очевидным; переход к более высокому внутреннему потреблению и более высокой заработной плате имеет смысл и действительно осуществляется в Китае, в отличие, например, от Германии. И вполне возможно, что опережающий рост, который Китай переживал в эпоху после Дэна, во многом был связан с появившейся возможностью импортировать новейшие производственные технологии, а не с микроэкономической эффективностью. Но что совершенно ясно, так это то, что прорыночная реструктуризация резко увеличила экономическое неравенство и породила новый класс национальных миллиардеров. Это, в свою очередь, порождает политическое давление, направленное на расширение частной собственности и подрыв пока еще доминирующего положения государственной промышленности.
Таким образом, возникают вопросы, в состоянии ли плановая система работать в современной экономике с сильно диверсифицированным ассортиментом продукции и каким образом она сможет преодолеть «калькуляционный аргумент» Мизеса против социализма? Я (и не только я) с конца 1980-х годов утверждаю, что плановая система работать может.
Критика социализма Мизесом сосредоточивалась на необходимости сравнивать стоимость альтернативных способов производства вещей. Если вы не можете этого сделать, то вы не можете и выбрать наиболее эффективный способ. Наш ответ Мизесу заключается не только в том, что рабочее время в принципе представляет собой альтернативу (что признавал и сам Мизес), но и в том, что с помощью современных компьютерных технологий вполне возможно поддерживать актуальные данные о затратах труда, вносящих свой вклад в производственный процесс. Используя их, предприятия будут иметь данные для выбора между различными методами, которые ничем не хуже цен.
Стоимость труда – не универсальный показатель, как и любая скалярная мера вроде цены, поскольку ограничения на производство являются многофакторными. Не только рабочая сила, но также природные ресурсы и соображения экологии ограничивают возможности нашего производства. Ни одна скалярная мера не поможет оценить картину в полной мере. Но проблема того, как управляться с подобными многочисленными ограничениями, была решена социалистической экономикой еще в 1930-х годах. Л. В. Канторович выдвинул совершенно универсальную методику выполнения социалистического плана с учетом дополнительных к рабочему времени ограничений [прим. авт. 1]. Его метод представляет собой форму расчета в натуральной форме, т. е. не в денежном выражении. При жизни автора использовать этот метод на уровне всей советской экономики было нецелесообразно, так как вычислительные ресурсы были слишком скудны, но к 1990-м годам компьютеры находились уже совершенно на иной высоте [прим. авт. 2].
Таким образом, основная проблема социалистического экономического безденежного расчета с тех пор, как написал о ней Мизес, была разрешена. В СССР это решение считалось нецелесообразным по двум причинам: (1) не хватало вычислительной техники; (2) это означало бы, что денежный расчет и оплата заменяются неотчуждаемыми трудовыми счетами. Это стало бы радикальным шагом к большему социальному равенству.
Крах советской, а впоследствии и российской экономики при Михаиле Горбачеве, а затем при Борисе Ельцине был экономической катастрофой, беспрецедентной для мирного времени. Вторая в мире сверхдержава была низведена до статуса небольшой экономики-банкрота, претерпевшей огромный спад промышленного производства и уровня жизни. Ничто так не раскрывает масштабы катастрофы, как демографические данные, указывающие на огромный скачок смертности, связанный с ростом бедности, голода, бездомности и алкоголизма в результате этой катастрофы (табл. 1).
Таблица 1. Избыточная смертность как следствие перехода к капитализму в России
Примечания: данные показывают прирост около 12 миллионов смертей за двадцать лет. Источник: «Коэффициент смертности, грубый (на 1000 человек) — Российская Федерация», в сравнении с общей численностью населения, 1986–2009 гг., Всемирный банк, доступно на http://data.worldbank.org.
При определении вызвавших это причин необходимо рассмотреть долгосрочные, среднесрочные и краткосрочные факторы, которые привели экономику к относительной стагнации, кризису, а затем и краху. Долгосрочными факторами были структурные проблемы в советской экономике, и для их разрешения требовались реформы. Но реальная политика, проводимая правительствами Горбачева и Ельцина, не только не решала эти проблемы, но и катастрофически ухудшала ситуацию.
Долгосрочные факторы
В период с 1930 по 1970 годы, не считая военных лет, в СССР наблюдался быстрый экономический рост. Существуют серьезные споры о том, насколько быстро росла советская экономика, но, как правило, считается, что в период с 1928 по 1975 год она росла значительно быстрее, чем в Великобритании, а затем темпы роста замедлились до британского уровня. Этот рост превратил СССР из крестьянской страны, уровень развития которой в 1922 году был сопоставим с уровнем развития Бразилии, во вторую промышленную, технологическую и военную державу мира к середине 1960-х годов.
Относительному замедлению роста в последний период существования СССР способствовал ряд причин. Экономике легче быстро расти на начальном этапе индустриализации, когда рабочая сила перетекает из сельского хозяйства в промышленность. После этого рост должен опираться уже на повышение производительности труда в промышленно развитой экономике, которое обычно меньше, чем разница в производительности между сельским хозяйством и промышленностью.
Относительно большая часть советского промышленного производства была направлена на оборону, особенно на последних этапах Холодной войны, когда велась конкуренция с программой Рональда Рейгана «Звездные войны». Квалифицированный труд, используемый для обороны, ограничивал число ученых и инженеров, которых можно было бы направить на изобретение нового, более производительного промышленного оборудования.
США и другие капиталистические страны ввели эмбарго на поставку в СССР передового технологического оборудования. Это означало, что СССР должен был полагаться на отечественные разработки в необычно высокой степени. На Западе не существовало сопоставимых барьеров для обмена технологиями, поэтому промышленное развитие западных капиталистических стран носило синергетический характер.
Хотя советский промышленный рост в 1980-х годах замедлился до уровня США, само по себе это не было катастрофой; в конце концов, в Соединенных Штатах такие темпы роста (2,5%) безо всякого кризиса наблюдались на протяжении десятилетий. Действительно, в то время как доходы рабочего класса в Штатах в 1980-е годы фактически перестали расти, в СССР они продолжали свой рост. Разница заключалась в положении интеллигенции и управленческих слоев двух стран. В США разрыв в доходах становился все больше, поэтому почти весь прирост национального дохода пришелся на 10% самых богатых людей. Основная же часть американского рабочего класса имеет дело со стагнацией доходов в течение полувека. В СССР же разрыв в доходах был относительно небольшим, и хотя доходы всех групп продолжали расти, рост был намного меньше, чем в 1950-х и 1960-х годах. Этот 2,5-процентный рост некоторые представители советской интеллигенции восприняли как невыносимый застой – возможно, потому, что они сравнивали себя с менеджерами и профессионалами в США и Германии. И таким образом, среди этого класса укоренилось представление, будто социалистическая система терпит неудачу по сравнению с Соединенными Штатами.
Опять же, это не имело бы решающего значения для выживания системы в будущем, если бы не тот факт, что названные слои имели в СССР несоразмерный авторитет. Хотя правящая Коммунистическая партия теоретически была рабочей партией, непропорционально высокая доля ее членов избиралась из наиболее квалифицированных технических и профессиональных служащих, а работники физического труда имели пропорционально меньшее представительство.
Замедление советского роста было в значительной степени неизбежным результатом экономической зрелости, постепенного перехода к темпам роста, типичным для зрелых индустриальных стран. Умеренная программа мер по повышению эффективности управления экономикой, вероятно, привела бы к некоторому восстановлению темпов роста, но было бы нереалистичным ожидать возвращения быстрого роста 1950-х и 1960-х годов. Однако Советский Союз получил не умеренную программу реформ, а радикальное разрушение основных экономических структур. Эта работа по демонтажу была вдохновлена неолиберальной идеологией. Экономисты-неолибералы (как из СССР, так и приехавшие из США) обещали, что как только система планирования будет упразднена, и предприятиям будет предоставлена свобода конкурировать на рынке, экономическая эффективность повысится принципиальным образом.
Среднесрочные факторы
Среднесрочные причины советского экономического коллапса коренились в стратегии, которую проводило правительство Горбачева, пытаясь улучшить положение дел в экономике. Совокупный эффект этой стратегии выразился в том, что государство обанкротилось, а валюта обрушилась.
Надо понимать, что финансовую основу советского государства составляли главным образом налоги, взимаемые им с оборота предприятий, и налоги с продаж.
Стремясь искоренить пьянство, которое приводило к прогулам на работе и ухудшению здоровья населения, правительство Горбачева запретило употребление алкоголя [на самом деле – сократило производство и ограничило продажи – прим. ред.]. Это, а также общее ужесточение трудовой дисциплины привело в первые пару лет руководства Горбачева к некоторому ускорению экономического роста. Однако эти меры имели непредвиденные побочные эффекты. Поскольку продажа водки больше не могла осуществляться в государственных магазинах [могла, но ограниченно – прим. ред.], возник черный рынок нелегально произведенной водки, контролируемый преступным миром. Преступный класс, получивший от этого деньги и силу, впоследствии оказался опаснейшим врагом.
В то время как деньги от нелегальной торговли алкоголем попадали в руки преступников, государство лишилось значительного источника налоговых поступлений, которые, не будучи покрыты другими налогами, запустили процесс инфляции.
Если бы потеря налогов на алкоголь была единственной проблемой государственных финансов, ее можно было бы решить, в порядке компенсации повысив цены на некоторые другие товары. Но ситуация ухудшилась, когда под влиянием аргументов экономистов-неолибералов Горбачев разрешил предприятиям оставлять себе большую часть от налога с оборота, который они должны были выплачивать государству. Неолибералы утверждали, что если бы руководству предприятий разрешалось оставить эти доходы себе, они бы использовали их более эффективно, чем правительство.
В действительности же за этим решением последовал катастрофический кризис доходов государства, которое было вынуждено полагаться на выдачу кредитов центральным банком для финансирования своих текущих расходов. Увеличение денежной массы привело к быстрой инфляции [не совсем – вне рынка, то есть в госторговле, пока существовали государственные цены, речь шла не об инфляции, а о дефиците, который максимум можно рассматривать как превращенную форму инфляции – прим. ред.] и подрыву доверия населения к экономике. Между тем дополнительные неучтенные средства в руках руководителей предприятий открывали огромные возможности для коррупции. Правительство Горбачева как раз недавно легализовало рабочие кооперативы, позволив им торговать самостоятельно [дефицит возникает не сам по себе, а в первую очередь вследствие дозволения ушлым ребятам изымать товар из госторговли в спекулятивных целях – прим. ред.]. Впоследствии эта организационно-правовая форма использовалась новой прослойкой коррумпированных чиновников, бандитов и мелких дельцов для отмывания незаконно полученных средств.
[Кроме того, автор оставляет вне поля зрения такие важные перестроечные факторы, способствовавшие радикальному увеличению денежной массы в наличном обороте, как стремительное повышение зарплат (в 1985 году средняя зарплата по советской экономике составляла 199 рублей, в 1988 году – 233 рубля, в 1990 году – 303 рубля) и предоставление кооперативам права обналичивать безналичные рубли – прим. ред.].
Полученные результаты
Либеральная теория утверждала, что как только предприятия освободятся от государства, «магия рынка» обеспечит их продуктивное и эффективное взаимодействие на благо общества. Но такое видение экономики сильно преувеличивало роль рынков. Даже в так называемых рыночных экономиках рынки того рода, что описаны в учебниках формата «экономикс», являются исключениями, которые встречаются лишь в специализированных областях. Это, например, мировые рынки нефти и валюты. Основная же промышленная структура экономики зависит от сложной взаимосвязанной системы регулярных отношений между производителем и потребителем, в которой одни и те же поставщики осуществляют регулярные поставки одним и тем же покупателям из недели в неделю.
В СССР эта взаимосвязанная система развернулась на двух континентах и вовлекла в свою сеть другие экономики: Восточную Европу, Кубу, Вьетнам. Предприятия зависели от регулярных государственных заказов, элементы которых могли распределяться между предприятиями, находящимися за тысячи миль друг от друга. Целые поселки и города в дебрях Сибири полагались на этот размеренный порядок, обеспечивавший их экономическое выживание. Как только государство стало настолько несостоятельным, что перестало давать эти заказы, когда оно больше не могло позволить себе выплачивать заработную плату и как только сеть планирования, координировавшая эти заказы, была ликвидирована, произошла вовсе не стихийная самоорганизация экономики, обещанная либеральной теорией, а цепная реакция обрушения.
Оставшись без заказов, закрылись заводы, действовавшие в сырьевых отраслях. Без поставок комплектующих и расходных материалов обрабатывающие предприятия уже не могли продолжать производство, поэтому тоже закрывались. В стремительном каскаде разрушения терпела крах одна отрасль за другой. Процесс усугублялся тем, что СССР раскололся на полтора десятка разных стран, каждая из которых имела свою отдельную экономику. Промышленная система была спроектирована так, чтобы работать как единое целое; разделенная же национальными барьерами, она обратилась в руины.
Данные в Таблице 2 показывают, насколько глубоко деградировала экономика к 2003 году, насколько незначительным было восстановление даже после тринадцати лет работы свободного рынка. Если бы экономика продолжала расти даже скромными темпами позднего правления Леонида Брежнева – скажем, 2,5% – то промышленное производство в 2003 году составило бы 140 процентов от уровня 1990 года. Чистый эффект тринадцати лет капитализма – Россия осталась с половиной тех промышленных мощностей, которых можно было ожидать даже от самые неэффективных лет социалистической экономики.
Таблица 2. Выпуск продукции отдельных отраслей промышленности в России в 2003 г. по сравнению с 1990 г. (1990 г. = 100)
Источник: Таблица 14.3, «Индексы выпуска продукции по отраслям промышленности (1990 г. = 100)», «Россия в цифрах» (Москва: Росстат, 2004), доступно на http://eng.gks.ru.
Примечания автора к статье:
- Автор статьи: Л.В. Канторович, «Математические методы организации и планирования производства», Management Science, т. 6, вып. 4 (1960): 366–422. Я объясняю современным читателям работу его методики в статье «Фон Мизес, Канторович и натуральный расчет», European Journal of Economics and Economic Policies: Intervention т. 7, вып. 1 (2006): 167–99.
- Для неспециалистов, желающих ознакомиться с практикой применения компьютеров в советском планировании, см. роман Фрэнсис Спаффорд, «Страна изобилия» (Лондон: Faber and Faber, 2010; Москва: Corpus, 2012).
Об авторе:
Пол Кокшотт – компьютерный инженер, занимающийся компьютерным дизайном и преподающий информатику в университетах Шотландии. Его исследования, зарегистрированные в пятидесяти двух патентах, охватывают робототехнику, параллельные вычислительные системы, трехмерное телевидение, основы вычислимости и сжатие данных. Некоторые книги автора: «Классическая эконофизика» (Routledge, 2009), «Вычисления и их пределы» (Oxford University Press, 2012).
Оригинал статьи:
https://monthlyreview.org/2020/04/01/crisis-of-socialism-and-effects-of-capitalist-restoration/
Не забудьте подписаться на наш канал в других социальных сетях для получения еще большего количества интересного контента! Ждем вас: