Завёлся у нас на работе вандал. На какой работе? Дык на клабдище же, на какой ещё... я ж там сторожем работаю. Нас тут десять сторожей, у каждого свой участок, а главный у нас — Петрович.
Петрович — председатель гробового профсоюза. Есть такой, ага. Это когда все, кто гробы делает, в одну шайку собираются и цены взвинчивают. Если кто какой гроб задёшево продаст, того в этот гроб самого положат. Так Петрович своим куркулентам из других профсоюзов всегда говорит.
Двоих уже положили... но нам об этом молчать велено, а то милиционеры с собаками приедут и разгонят всех к едрене-фене. А мы не хотим разгоняться, нас и тут неплохо кормят. У Петровича, кроме гробов и памятников, ещё магазинчик при кладбище, он там пирожки всякие продаёт, или конфеты какие... Тем и кормит нас.
Нас — это Бакса, Вакса, Макса, Сакса... ещё пятерых Аксов и меня, Клёпу.
Вы не смотрите, что я самый маленький из семьи Аксов. Они размером с коней, у них мама алабай. А я своей мамы не знаю, она у меня Инкогнита, а я получаюсь приёмный сын семейства Аксов.
Нет, меня тут не обижают. Аксы хоть и большие, но справедливые. Бакс у них старший, его все слушаются. Он за порядком следит, чтобы никакой жулик у Петровича гроб не покрал или плиту каменную с картинкой.
Все братья Аксы имеют свои рабочие участки. Бакс работает при конторе, где Петрович скорбящим справки выписывает и гробы со скидкой продаёт.
Скидка — это у них в профсоюзе хитрость такая. Лайфхак. Как соберутся у Петровича гробовые магнаты, как начнут цены для скорбящих устанавливать, так заодно и плановую скидку установят. В прошлом месяце, например, скидка была у Арамы с армянского кладбища. В этом месяце — у нашего Петровича. В следующем — у отца Фёдора из верхнего прихода, а после отца Фёдора — у хитрожёлтого Шолома Алейхема, за которым глаз да глаз нужен... а то повадился себе скорбящих внеплановыми скидками переманивать.
Всем братьям Аксам по участку дадено. И мне дали, хоть я и не родной. Но всё по справедливости.
Мой участок на отшибе, за оградой. Раньше там поле было, которое кадастровые анжинеры палками своими мерили-мерили, да так там ничего и не построили. А потом скорбящие митинг устроили на том поле: мол, нам своих покойников хоронить негде. И отобрали у кадастровых анжинеров поле за оградой, и стали там хоронить. Но по документам оно так и осталось — поле. И старый забор тоже остался, не стали его сносить.
Вот на этом поле и находится мой рабочий офис. Я тут каждый день порядок проверяю и ночью... иногда. Ночью порядок проверять страшно. Потому что ночью на мой участок повадилось приходить привидение.
Нет, сам-то я его не видел, а только последствия его пришествия были развешаны по всем надгробиям. Узнали мы об этом от одной скорбящей, что к маме своей на могилку почти каждый день ходила поговорить и советов поспрашивать. Мама у неё недавно была похоронена, вот она и скорбила, бегала к маме на могилку горе своё осознать.
— Это что у вас такое творится! — влетела как-то в офис к Петровичу эта самая скорбящая, — Это зачем у вас на могиле моей мамы вримишель развешана? И тряпки всякие раскиданы? Это что за шуточки?!
Петрович мужик умный. Спорить не стал, пошёл вместе со скорбящей на её могилку. А я — за ними. С Петровичем мне не страшно, не то, что одному...
Пришли на место преступления. Петрович макаронину с памятника снял, пожевал и говорит задумчиво:
— Это не вримишель. Это лапша... яичная. Губа не дура.
— Кто дура? — интересуется скорбящая, а сама лопаткой машет для устрашения, — Я ещё и дура? Это я, что ли, по могилам макароны с тряпками раскидала?
А и правда — на нескольких могилках лежат какие-то драные кофты, штаны... а на памятниках висит варёная вримишель.
Тут Петрович строго так говорит:
— Вы, гражданочка, не ругайтесь. Это явление мы давно приметили на нашем кладбище, но поймать вандала не можем. Видимо, ночью сюда приходит.
Стала скорбящая требовать, чтобы полицию вызвали. Ну, вызвали полицию, составили протокол. Убирать лапшу с памятников полицейские отказались.
— Это не в нашей компетенции. Вызывайте, — говорят, — клининговую компанию.
Скорбящая сама убралась на могилках — и мамы своей от лапши с тряпками убрала, и соседские. И что? И ничего. На следующий день опять на могилках вримишель висит, а вокруг тряпьё развешано.
Несколько дней ходила тётка на кладбище убираться и ругаться с Петровичем.
— Я требую навести порядок! — кричит, — Моя мама отказывается со мной разговаривать, когда на неё лапшу навешали!
А Петрович уже давно выяснил, кто вандальничает на кладбище. Выяснил, но что делать с этой информацией, не знает.
— Мы эту тётку ловили, — стал он рассказывать скорбящей о своих расследованиях, — Я с работниками лично с ней беседу проводил. Она клянётся, что больше не будет, а потом опять хулиганит. И что я ей сделаю? Она же ненормальная!
— Ах так?! — говорит скорбящая, — Тогда я сама с этой ненормальной вандалихой поговорю! Уж я ей устрою!
И как хлопнет дверью! Чуть Петровичу памятники на витрине не расколотила.
Через пару дней обхожу я свой участок с проверкой. Уже вечер был, темнело. Вижу — в кустах подозрительное шевеление. Я эти кусты обошёл... смотрю, а там сидит наша скорбящая и ещё одна тётка. И разговаривают между собой.
— От жеж ты ненормальная, — говорит вторая тётка, — И меня втянула! Я драться не полезу! А вдруг у неё ножик?
— Сиди! — говорит ей скорбящая, — Просто рядом будь, остальное я всё сама сделаю! Если она ножиком станет размахивать, вызывай полицию.
Оказалось, наша скорбящая притащила на кладбище свою подружку. Как будто группа поддержки. Или, как теперь на всяких олимпиадах: одни дерутся, а вторые рядом весело танцуют и метёлками разноцветными машут.
Но метёлок я что-то не заметил. Зато заметил, что подружка была напугана перспективой провести ночь на кладбище, и всё равно пришла. Смелая. Или глупая?
Залегли они в кустах и ждут, когда вандалиха с лапшой появится. Долго ждали. Та появилась около полуночи.
Вандалиху эту я давно пронюхал. Тряпки все пахли её квартирой. По этому запаху я её отследил в свободное от работы время. Жила она неподалёку, в девятиэтажке, соседям жизнь отравляла своими странностями. То почтовый ящик кефиром зальёт, то на дверях людям церковной свечкой кресты нарисует, а то ещё чего такое непонятное сделает. Все её боялись, а сделать ничего не могли. Неопасная она. Поэтому в больницу её не забирали, а управы на её странности найти никто не мог.
И вот приходит вандалиха на мой участок, вся обвешанная пакетами. В одном пакете тряпьё, во втором вримишель варёная, в третьем «медузы» с кефиром. И давай руки к небу воздевать. И давай кефиром могилы поливать!
Тут из кустов, в котором скорбящая со своей подружкой сидела, медленно выплывает белое привидение с большой свечкой. Я так понимаю, это наша скорбаящя в простыню урядилась... Свечка горит, простыня колышется... Ужасти!
А баба только начала лапшу на памятники развешивать и привидение никак не может видеть, так как оно к ней со спины подкрадывается.
— Ух! — внезапно толкает её привидение в спину.
— Ай! — оглядывается вандалиха и давай лапшой мелко креститься, — Чур меня! Чур!
Испугалась, значит.
— Ты зачем мой покой нарушаешь? — загробным голосом спрашивает скорбящая из простыни, а сама свечкой вандалиху отвлекает: то в лицо ей светит, то кресты в ночной темноте чертит, — Я из-за твоей лапши на сто кило поправилось... меня теперь в рай не пускают... в ворота не пролезаю... Изы-ы-ыди-и-и-и!
И наступает на бабу. А та плюхнулась на задницу и пакетом прикрывается.
— Мне голоса велят! Мне велят покойников кормить! Родные-то им ничего не приносят!
— А тряпьё зачем?
— А чтобы оделись! Голые же они! Так голоса сказали...
— Я твой голос! Я тебе говорю! Слу-у-у-ушай!
Баба от страха совсем голову в пакет с вримишелью спрятала, а «привидение» ей бумажку суёт и завывает :
— Пойдёшь по этому адресу-у-у-у! Там тебя встретят твои покойнички! Не смотри, что они живы-ы-ые! Они жду-у-ут тебя... Скажешь им, что тебе Голос велел прийти, потому что ты их лапшой на кладбище откорми-и-ила и на ноги поставила. Скажи, что если они тебе не поверят, подожжёшь их больни... обитель! к едрене-фене подожжёшь! Поняла?
Сунуло «привидение» бумажку вандалихе в карман и как заорёт:
— И чтоб я тебя тут больше не видело!!!!!
Баба как взвилась! Как бросила свои пакеты, да как побежала! Исчезла с моего участка в мгновение ока!
Из куста вылезла подружка.
— Ну ты даёшь... Ты где так выть научилась?
— В школьном театре выступать любила... — стянула с себя простыню наша скорбящая, — Пошли, уберём то, что эта баба тут накидать успела...
Убрали они лапшу с памятников, тряпки с могилок. Кефир оставили дождю убирать. Свечку на могилку маме поставили и ушли, посмеиваясь.
С той поры не было у нас на кладбище ни лапши, ни вримишели. Петрович даже искал эту тётку скорбящую.
— Найдите мне её, — говорит, — У нас тут часто психи чудят, мы с мужиками ничего с ними сделать не можем. А эта тётка вон какая мудрая... Найдите мне её, я её в штат возьму психов отпугивать! Ставку кладбищенского психолога выбью!
Бегал я к той тётке домой, с местными бобиками потрепался по известному вопросу. Тихо там. Никто из людей не жалуется на ненормальную соседку. Говорят, что в больницу сама пошла и сдалась.
Но это не точно.
Так что вы к нам на кладбище заходите, если что. Лапши у нас с тех пор на памятниках не подают, но в магазинчике у Петровича всегда можно купить пирожок или конфету какую... Скажите ему, что вы от Клёпы, от меня тоисть... он вам обязательно скидку сделает.
Заходите в гости на наш канал в Телеграме: https://t.me/DogAngel
На фото автор рассказа с интересом подсматривает за происходящими на его рабочем участке событиями. Для тех, кому не дали скидку на пирожок — все претензии к нему.
