Придайн, Мерионид, Равнина Гвиддно – Порт Гвиддно – Аннуин, конец 547 года от условного рождения Христа
Это был конец! Низинный край стремительно уходил под воду. Море наступало тихо, но весьма стремительно. Мелкие волны постепенно покрывали плодородные поля, возделываемые уже не один год. Вожди Мерионида гордились этой тучной равниной, где палку едва воткнуть в землю, и она тут же пустит корни, а к весне даст плоды. Тигерн Гвиддно, сын Клидно, ещё сильнее обогатил хозяйство своих владений новыми для здешних мест культурами овощей и злаков, поэтому Низинный край вот уже восемь зим называли Равниной Гвиддно.
Как теперь станут именовать это богатое место, которое скоро скроется под водой целиком? Печаль Гвиддно? Позор Гвиддно?..
– И живёт там князь Гвиддно, он послал страну на дно!
А вот и первые оскорбительные стихи. И от кого?! От рыбака! От рыбака одного из шестнадцати селений равнины, которые вместе со стольным дуном скоро окажутся в полной власти водных пучин. Рыбак был пьян. Они все были пьяны, ведь едва миновали дни Калан Гаэф. Ещё силён был хмель в их головах, и ещё царил в их душах ауэн, источаемый сказителями в священную пору. Поэтому стих ещё какое-то время мог сложить едва ли не каждый ребенок.
Тигерн Мерионида Гвиддно, данник вледигов Гвинеда, уже когда-то обзавёлся за нерешительность свою обидным прозвищем Цаплины Ляхи, хотя едва ли не официально его именовали Гаранхир, Журавлиные Ноги. С детства он мог оборачиваться в журавля, и, наверное, это осталось единственным залогом того, что вот уже восьмую зиму Гвиддно остаётся тигерном Мерионида. Надолго ли? На Калан Гаэф его страну постигла катастрофа. Одна пятая жителей осталась без крова и пропитания, весь урожай, свезённый в Каэр Гвиддно, погиб.
– Раски-и-инулось мо-оре широко-о!..
Снова подал голос с одной из двух десятков повозок тот же рыбак. Все эти люди, крестьяне и рыбаки, потерявшие минувшей ночью родных, хозяйство и самый смысл жизни, перемещаясь на повозках, идя пешком, источали одно сплошное немыслимое ещё накануне горе. Многие рыдали, кто-то гнал от себя дурные мысли песнями и громкой бранью, остальные молча брели навстречу неизбежности вслед за парящим в небе и периодически возвращающимся в хвост людской вереницы журавлём-оборотнем.
Там, откуда шли под охраной уцелевших дружинников эти мокрые, грязные, отчаявшиеся мужчины, женщины и дети, кто-то ещё продолжал вылавливать всё, что морская вода прибивала к новому берегу, отторгая от своих новых владений.
До полусотни тел, вынесенных на берег, можно было подсчитать, если бы всё внимание выживших не было отдано задаче выжить здесь и сейчас. Кто-то бегал от одного трупа к другому, всматриваясь в лица и ища близких. Мужчины, сковав в сердце своём отчаяние, упорно собирали отданное морем. Женщины выли и причитали. Малые дети вторили им, обречённо цепляясь за полы одежд. Кто-то из стариков сидел тут же, на мокром песке, молчал и смотрел в одну точку на водной глади. Жизнь, казалось, и их покинула. В их годы после такого жизнь обычно и заканчивается.
Редкая удача – уцелевшие запечатанные корзины с фруктами, репой или рыбой. Хорошо закупоренные пивные бочонки тоже попадались. Зерно же – и пшеница, и овес, и всё остальное – или ушло на дно вместе с мешками, в которые было сложено, или плавало по глади вод большими белёсыми пятнами. Из-под нового моря, ворвавшегося в житницу Мерионида, то там, то здесь проступали верхушки яблонь и слив, с любовью выращенных и вобравших труд трёх, а то и четырёх поколений местных жителей, ради благополучия которых Гвиддно был готов на многие жертвы, даже порой промолчать или лишний раз покориться переменчивой воле владык Гвинеда – лишь бы его земли не подверглись разорению, лишь бы блага, отвоёванные когда-то у моря людьми его земли, остались нетронутыми и возрастали год от года. Недаром за богатства, копимые людьми Мерионида последние зимы, Гвиддно получил другое, более звучное прозвание – Золотая Корона.
Но Море вернулось и потребовало своё. И теперь под мелкой моросью, которая ещё долго не перестанет поливать с небес, на гадком резком ветру, в самом, но уже довольно студёном начале зимы бывшие жители Низинного края, зябко кутаясь в порой случайно подхваченные из моря одежды и шкуры, брели вместе со скудным скарбом своим под сенью крыл журавля-оборотня на полдень, в южный каэр, именуемый просто Порт. Позже, много позже его назовут Порт Гвиддно. Берег там высокий, место – наиболее близкое к Низинному краю. Запасов спрятанного там урожая должно было на первое время хватить всем. Но лишь на первое время. А дальше... Дальше, если его, Гвиддно Гаранхира, не сместят, не изгонят вместе со женой и целым выводком детей, не прирежут, дабы задобрить богов, он будет размышлять, как быть и как одной пятой части его народа прожить зиму.
…Около дважды семи лодок, полных людьми, двигалось на полдень морем вдоль берега. Те, кто не грёб, вовсю отбивались от обнаглевших чаек, всё утро насыщавшихся плотью утопленников и теперь норовивших выхватить со дна утлых судёнышек где рыбу из спасённой части недавнего улова, а где и малого ребёнка.
Гвиддно снизился, пролетел близко к воде, и стая прибрежных птиц с гортанной бранью сгинула. Ненадолго...
Большой журавль повернул к берегу, провожаемый взглядами, полными надежд, хотя были среди них и глаза, доверху заполненные негодованием и зачатками ненависти.
Посуху впереди вереницы беженцев в окружении верховой охраны двигалась на повозке семья Гвиддно. Его жена Истрадвен, и сыновья-погодки Идрис, Эльфин, Рин, Дифнваль, Эйвионидд, Сандде и Эдерн. Второй залог бессмутного правления Гаранхира: если боги дают тигерну одних сыновей, да ещё столь много перешагнувших порог первой своей зимы, то такой вождь воистину удачлив. Да и вообще, как можно назвать бесславным или, пуще того, проклятым того, под чьим началом край не только сохранил прежнюю тучность, но и кратно увеличил её! Правда, это теперь уже в прошлом...
Гвиддно внимательно оглядел сверху жену и сыновей. Младшие спали, укрытые пледами и оленьими шкурами. Истрадвен держала на коленях трехзимнего Эдерна. Второй по старшинству, Эльфин, которому уже почти десять, спрыгнул с повозки и, держась за упряжь, пошёл впереди, рядом с братом Идрисом. Гвиддно будто ласкающе скользнул по родным своей тенью, появившейся от выглянувшего на мгновение солнца. «Бедняжки... Как же нам всем быть сейчас?» – подумал он.
Но нет, сейчас мыслить надо об ином: довести людей до Порта, разместить, накормить, а потом... А потом понять, кто виной случившейся напасти. И если это «кто», а не «что»... Гвиддно решил не передаваться фантазиям о том, что он прикажет сделать с этим «кем-то». Как многие, кому не достаёт смелости и кого это изрядно гнетёт, он в мыслях своих был чрезвычайно кровожаден.
Внезапная мысль огорошила Гвиддно, словно боковой порыв ветра. Журавль-оборотень резко развернулся и снова устремился к Низинному краю, который совсем скоро должна была полностью скрыть морская вода, образовав обширную бухту. И корабельщики, которые эпоху спустя будут заходить сюда, даже не помыслят, разве что вспомнят из старых сказок, что вода здесь скрывает шестнадцать мелких рыбачьих хуторков и более многочисленных крестьянских деревень вместе с величественным Каэр Гвиддно, стоявшим у самой Стены, высокого галечного хребта, созданного Детьми Моря в незапамятные времена и укреплённого предками Гвиддно. Стена эта тоже теперь навсегда в море. Поколениями она оберегала плодородный Низинный край Мерионида от переменчивых нравом вод. В отлив излишки дождевой воды устремлялись в море через созданные в Стене шлюзы, продолжение паутины земляных каналов, оплетавшей здешние поля.
Гвиддно сложил крылья и камнем упал в воду. Если он окажется прав в своей догадке, значит... Значит, у Мерионида есть враг. Весьма могущественный враг, которому нипочём все преграды рук человеческих и волшебство, охранявшее Равнину целую эпоху.
Едва уйдя под воду, журавль-оборотень, сделав усилие, прошёл сквозь невидимую преграду и оказался в Аннуине. Вода иного мира порой бывает неласкова к незваным гостям. Враз она может вытолкнуть чужака в иное пространство, настолько далёкое, что дорогу обратно будет не так легко найти. Поэтому действовать нужно было быстро, а главное – успеть до того, как закончится набранный воздух.
Там, где в мире людей стояла Стена, в Аннуине пребывала плотная завеса древних защитных заклинаний и отводных чар. И в самой середине её... зияла кромешная дыра, вокруг которой светящиеся волшебные нити были заметно тусклее.
Гвиддно поймал себя на мысли, что ему никогда прежде не было знакомо чувство, когда среди множества предполагаемых причин останавливаешься на самой фатальной, и твоя догадка очень скоро подтверждается без возможности иной трактовки. Страх, охвативший его в минувшую ночь, в ночь прорыва Стены-плотины, превратился в сущее ничто. Потому что теперь в сердце тигерна Мерионида царил совершенно новый страх.
…Гвинн, сын Лираха, Часовой Стены, стоял на коленях перед Гвиддно-Журавлем. Между ними лежал меч Гвинна.
– Возьми мою жизнь, Гвиддно Гаранхир, тигерн Мерионида! О, зачем ты спас меня! Я должен был сдохнуть там, в пучине! Только я повинен во всём! – это были не слова, это была боль, исторгнутая из самого сердца Часового. Он выжил в наводнении и теперь корил себя даже за это. Старый и весь седой Гвинн вздрагивал, но не от холода, а от собственных рыданий.
– Возьми мою жизнь, господин! Я стар, я не должен... Я не должен был служить Часовым уж давно! Я уже много лет сплю днём и бодрствую ночью. Глаза мои раньше видели ночью, как днём. Я даже ночью различал цвета, и для меня никогда не было двух одинаковых морских волн. Господин! Я не знаю, как это произошло, почему я не увидел опасность. Что же это за шторм такой, что даже заклинания Стены не спасли нас?!
Гвиддно не смотрел на него. Только что, перейдя обратно из Аннуина, он вынес на берег Часового, которого он чудом увидал лежавшим без сознания на большом... не было времени обращать внимания, что за предмет не дал Гвинну сгинуть в воде. Нести худощавое тело старика было бы легко, если бы не огромный фамильный меч на поясе. Вот уж воистину судьба благоволит настоящим воинам, оставляя при них оружие даже во время местного конца света!
Часовой Стены согнулся пополам и упал на песок. Гвиддно, стоявший перед ним уже в облике человека, в душе пожалел его, а нужных слов так и не нашёл. Предоставив Гвинна двум молодым воинам, рыскавшим по берегу в поисках остатков былых закромов, тигерн Мерионида снова обернулся журавлём и устремился на полдень.
Нет, он ни в чём не винил Часового Стены, это было бы с его стороны глупо, хотя в голову уже закрадывалась шальная мысль принести старого Гвинна – пожил ведь уже вдосталь, не жалко! – в жертву своему трону. Да и сам Гвинн искренне считает себя виновным в затоплении Равнины и в гибели... позже нужно будет сосчитать, но уже и так понятно, что людей сгинуло немало. Если публично казнить Часового по обвинению в катастрофе, тогда Журавлиные Ноги, обойдённый народным гневом и обвинением в потере удачи, наверняка – хоть на первое время, пока не ударят морозы – сохранит свои жизнь, титул, положение и спасёт от позора и, возможно, от изгнания всю свою многочисленную семью, дороже которой он ничего не представлял. Он нежно любил свою жену, души не чаял в детях.
Одна жизнь старого воина в обмен на судьбу целого рода... Ещё долго Гвиддно будет задаваться вопросом, почему он так и не решился. Из-за природной мягкотелости или?..
– Мы не пропустим тебя в Порт именем нашей Святой Церкви, Гвиддно Гаранхир, сын Клидно! Община Порта приняла решение отложиться от Мерионида и присягнуть Рину, сыну Маглокуна, владыке Гвинеда!
Таким был прозвучавший со стены крепости ответ человека в рясе.
Гвиддно и состоявшая при его дворе друидесса Мерерид стояли перед вратами каэра, а позади на приличном расстоянии замерли в ожидании все уцелевшие после наводнения – семья правителя, его дружина и поселяне. Они не слышали голоса со стены и надеялись, что вот-вот ворота откроют и впустят внутрь хотя бы часть из новоприбывших, а остальным помогут расположиться здесь же, поделившись всем необходимым.
– Кто он? – спросил Гвиддно у Мерерид, кивая на центральную фигуру на стене, окружённую другими людьми, среди которых было немало копейщиков и лучников.
– Его недавно избрали христианским пресвитером, и он до последнего тянул, чтобы не быть тебе представленным. Мне говорили, что он очень ждал новой вспышки Жёлтой смерти, чтобы... чтобы присягнуть всем каэром, – Мерерид скривилась, – доброму христианину Рину Гвинеддскому. Ты же, дорогой, – Гвиддно недовольно зыркнул на друидессу, – да не бойся, нет же рядом никого!.. Ты же так был доволен собой все эти годы, – тучные поля, богатый урожай, Маглокун на войну зовёт редко, мор часто обходит стороной, – что даже не дёрнулся, когда я известила тебя о нездоровых сношениях между попами Порта и Равнины. Теперь о последних будет напоминать лишь подводный гул колоколов часовни, что была выстроена, заметь, совсем рядом со стольным каэром.
– Что же ты стоишь там, словно нищий, Гвиддно, сын Клидно? – торжествовал пресвитер под общий гогот окружавших его людей, среди которых можно было разглядеть нескольких старейшин в одеждах из ярких тканей. – Забирай свою шлюху-ведьму и уводи отсюда свой языческий сброд! Ты больше нам не господин!
Видимо, священника не волновало, что среди пришедших с затопленной Равнины могло оказаться и немало христиан. Словно отрубленным ломтем видел он каждого, кого привёл тигерн Мерионида. Гвиддно запоздало осознал, сколько камней за пазухой могут держать не только голодные, но и сытые подданные, чей желудок не урчит, позволяя уму выдумывать козни. А ведь он, законный правитель этой земли, чьё право на власть через друидов подтвердили боги, хотел для своего народа лишь одного – мира и процветания. Даже на самого Артоса под стягом Маглокуна ходил, лишь бы вледиг Гвинеда не мстил потом опустошительными набегами. Кто хотел Христу служить – пожалуйста, стройте храм. Кто приходил издалека, убегая от мора и разорения, – живите, сколько надо, возделывайте землю, стройте дома, торгуйте! Лишь бы не было войны, лишь бы всё процветало. Что же он, Гвиддно, сделал не так, раз его и его народ постиг такой... конец?
От мыслей сына Клидно оторвал кашляющий хрип попа на стене. Немолодой дородный жрец Христа, выпучив полные ужаса глаза, держался обеими руками за шею. Вот он зашатался и упал на колени.
Гвиддно обернулся к Мерерид. Та, злорадно улыбаясь, выставила левую руку перед собой и сжала пальцы вокруг чего-то невидимого.
– Это тебе, тварь, за шлюху! Негоже всякому иноверческому отребью хулить служителей богов, – прошипела друидесса, будто бы не было в Придайне более двух веков свободного исповедания Христа. – Милый, может, я его..?
– Прекрати сейчас же! – Гвиддно, словно крыльями, замахал на неё руками. – Тебе только волю дай! Я хочу с ними договориться.
– Это вряд ли, – Мерерид разочарованно опустила руку, и со стены послышалось сипло-истошное частое дыхание вкупе с сильным кашлем. – Я при твоём дворе уж две зимы, от бунтов и прочих прелестей жизни поотвыкла. Но клянусь Бригантией, это, дорогой мой, настоящий бунт! А бунты надо подавлять.
Со стены послышался командный крик, и копейщики с лучниками приготовились к залпу. Во мгновение Гвиддно перекинулся в журавля, и не успела Мерерид решить, каким заклинанием отвести опасность, тот хлопком своих исполинских крыльев уже сбил направление копий и стрел. Некоторые из них благодаря созданному потоку воздуха вернулись прямиком мятежникам. Пролилась первая кровь.
Этого Гвиддно, понятное дело, хотел меньше всего.
Подбежали дружинники Гвиддно, даже старый Страж Стены был уже тут как тут и постарался вместе с другими прикрыть щитом своего господина.
– Братья и сёстры во Христе! – пресвитер на удивление быстро отправился от последствий удушья и захрипел. – Сатанинское отродье, с коим в сговоре поганый оборотень Гвиддно Гаранхир, покусилось на слугу Божьего! Но мы одолеем эту погань вместе! Вознесём же молитву Господу нашему, дабы покарал он нечестивых!
До десятка голосов заблажили песнопение.
– Проклятье! – Мерерид скорчилась от боли. – Они что, действительно войны хотят?! – друидесса отгородила стеной пламени себя, Гвиддно и его людей, а затем направила огонь на каэр, тщетно пытаясь дотянуться до поющих. – Я так долго не протяну – там целый рой фанатиков.
– Сожги же их, госпожа! – воскликнул Гвинн, Страж Стены.
– Да не могу я! – крикнула Мерерид.
Гвиддно поднялся в воздух, но внезапно появившаяся тяжесть во всём теле резко опустила журавля вниз и придавила к земле. Поодаль кто-то закричал – кажется, это была Истрадвен, жена тигерна.
– Занять круговую оборону! – старый Гвинн вдруг понял, что кроме него отдавать приказы сейчас некому. Страж Стены будто дюжину лет, да ещё половину того с плеч сбросил. – Щиты вперёд, щиты наверх! Ну?! Они сейчас пошлют копейщиков за ворота, а лучники дадут залп.
Воины успели выполнить приказ, как раз когда пламя Мерерид стало ослабевать.
– Ваша очередь, – выдохнула она Гвинну. – Я призову богов. Хоть бы кто-то отозвался...
Но внезапно песнопение над воротами каэра прекратилось, раздались испуганные возгласы, и огонь друидессы всё-таки обрушился на бойницы.
Христианский поп лежал бездыханным перед воротами, а наверху не было никого. Лишь горели местами брёвна бойниц.
– Ну ведь работает же, – сказал Морвран своим спутникам, задумчиво вглядываясь в затылок пресвитера, несколько мгновений назад проломленный увесистым камнем. – И даже в колдовстве состязаться не нужно. Главное знать, откуда подойти… Кажется, и здесь Гильда недавно успел нагадить.
Морвран бесцеремонно сбил пару языков пламени с платья Морганы и крикнул вниз:
– Эй, там! Можете входить. Они так больше не будут.
… Сын Керридвен часами кряду молча наблюдал за суетой в стенах Порта.
– Ну? Что они там делают? – часто подавал голос сидевший в мешочке Высоколобый.
– Люди Цаплиных Лях находят бунтовщиков. Местные им в этом помогают. Бунтовщикам перережут горло, их семьи вышлют из каэра.
– А теперь что делают?
– Завозят провизию внутрь, складывают в амбары, бочки, погреба.
– А теперь?
– Гвиддно приводит всех повторно к присяге. Моргана, как верховная жрица, её засвидетельствует.
– А ты что?
– А я спрашиваю себя, какого я тут делаю...
Приблизилась Моргана.
– Не нравится мне этот Гаранхир.
– Ага, – поддержал Высоколобый, – гаранхированно о чём-то умалчивает, как морской воды в рот набрал!
– Хм, – верховная друидесса воззрилась на мешок на поясе Морврана, поймала его непонимающий взгляд и пояснила. – Нет, я не подумала о том, о чём подумал ты. Меня больше сейчас интересует твой друг.
– Я?! – встрепенулся бард.
– Да, ты. Ты мне поможешь. Морвран, одолжи его мне на время.
– Эй! Какое «одолжи»?! Я не вещь!
– Моргана, тебя давно обводили вокруг пальца? – спросил её Морвран. – Он сбежит, едва ты зевнёшь.
– Это поправимо, – усмехнулась Моргана. – О, Воплощённый Ауэн, вдохновение этого мира, – понизила она тон и принялась говорить едва ли не нараспев, – услышь мой призыв и приди на помощь, вразуми тех, кто забыл тебя, кто отринул тебя! Не бывать здесь правды без Воплощённого Ауэна, призванного взывать к ответу, карать и миловать. Подчинись силе, воплотившей тебя, и мне, Морригу, Вестнице Смерти, ибо боль от смертей многих друидов на Инис Мон создала тебя!
– Ну ладно-ладно! Уговорила! – Высоколобый, которому напомнили о резне на Инис Мон, даже немного посерьёзнел. – Что делать нужно?
Настала очередь Морврана весьма удивиться:
– Не понял, Моргана, а разве так можно было?
… Длинные волны, увенчанные пенными барашками, набегают на широкий песчаный берег, пытаются облизать ноги Гвиддно Гаранхиру. Тот в мгновенном глубинном страхе одёргивает ногу и отходит назад.
– Странный ты, – с эхом былой нежности в глазах смотрит на него Мерерид, – берег всегда любил, но ненавидел море. Так о тебе споют барды через много зим?
Гвиддно-Журавль, кажется, не слышит этих слов. Кутается в короткую меховую накидку и в собственные мрачные мысли. Высокий, длинноногий, голенастый, с обрюзгшим лицом и аляповатым на фоне природных данных животом благополучного правителя, он и в человеческом облике – если бы не живот – мог напоминать журавля.
Тонкая, маленькая рядом с ним, на целую голову ниже, в длинном некрашеном шерстяном плаще, Мерерид усилием воли в последний момент одёргивает себя, чтобы не прильнуть к нему, как прежде. Как было целых полторы счастливых зимы. Совсем недавно.
Гвиддно говорит отстранённо:
– Я говорил со Стражем Стены. Он ничего не помнит. Всё было спокойно и ничего странного ни в море, ни на полях, сколько хватало его взора.
Гвиддно молчит, собирается с мыслями, раскладывает их, словно плоды богатого урожая по закромам. И, как всегда, на первых фразах будет нервно откашливаться через два-три слова, говоря своим излюбленным кротко-покровительственным тоном.
– Мы стояли с ним здесь прошлой ночью. Он снова просил меня забрать его жизнь, как плату за гибель Равнины и подданных. Я сказал ему, что плата его – вспомнить до мельчайших подробностей всё странное и непонятное, на что он, возможно, просто махнул рукой. И он вспомнил. Он вспомнил женский силуэт впотьмах очень близко к Стене со стороны Равнины. Ты помнишь, была гроза, ярко сверкала молния – сущее чудо в эту пору года. И во вспышке молнии Гвинну... почудилось, что той женщиной была ты.
– И ты хочешь знать, была ли я на Стене той проклятой ночью, – Мерерид ласково улыбается глазами, глядя на бывшего любовника.
Гвиддно нервно кивает, нарочито не глядя на друидессу.
– Но даже если я там была, это ещё не говорит о том, что я виновна в наводнении, – Мерерид произносит это таким тоном, чтобы Гвиддно вынужден был ответить. – И если ты решишь, что я виновна, как же ты поступишь со мной, милый?
Ущербная луна выглянула из-за туч и осветила дёрнувшееся в нервной судороге лицо Гвиддно, обрамлённое чёрной с проседью короткой бородой. Нрав Мерерид он изучил хорошо: если она вызывающе парирует в разговоре, ища прорехи в словах собеседника, значит, правда за ней. Кроме того, оба знали древний закон: друид восстанет на правителя, только если тот содеялся плох для богов и своей земли. В ином случае, призвав силу, друид погибнет самой страшной смертью, и самые мрачные равнины и ущелья Аннуина надолго станут его пристанищем.
– Мерерид, мне нужно знать правду! – тигерн Мерионида срывается на громкий шёпот, предсказуемо для своей собеседницы теряя самообладание. – Кто-то прорвал заклинания Стены насквозь и сотворил это не здесь, а в Аннуине. Я видел это собственными глазами!
– Правда в том, – друидесса даже бровью не ведёт, – что это была не я. Или ты считаешь, что, разорвав нашу связь и насовсем вернувшись в постель к жене, ты способен вызвать меня на такую месть?! Я до сих пор не остыла к тебе, Гвиддно, но... две зимы назад я была призвана хранить тебя и твою землю, а не размениваться ими за свою гордость. Как же плохо ты знаешь женщин! Одно слово, – усмехается она, – семьянин!
Гвиддно вдруг говорит:
– Что бы ни случилось в ту проклятую ночь, я хочу знать одну лишь правду. И какой бы ни была эта правда, её не должны узнать те, кто помог нам войти в Порт. Что случилось в Мериониде, должно остаться в Мериониде. Тем более если это как-то касается тебя и меня.
Мерерид тяжело вздыхает. Она поняла, что Гвиддно погружён в средостения своих липких страхов, из которых вряд ли выберется в ближайшее время.
– Моргана – моя бывшая наставница. Я обучалась у неё в Инис Витрин и по ту сторону, на Авалоне. Это я в ту ночь воззвала к ней, и поэтому теперь она здесь. Ну а то, что на тебя косо смотрит Морвран, прими как должное. Вороны принесли весть, что сын Керридвен завершил свою многолетнюю месть врагам Артоса, но ты при этом до сих пор жив. Так что сноси мужественно его сверлящий взгляд, иного выхода у тебя нет, как бы ни хотел. Я чуяла среди них кого-то третьего, но он, очевидно, не хочет являть себя... Что же до меня, то дай мне, Гвиддно ап Клидно, одну ночь, и я укажу тебе на виновного в затоплении Равнины. А больше ни о чём пока не спрашивай, всё равно не скажу.