Всякий раз, когда захожу вечером в бабушкину комнату подушки наши взять – прислушиваюсь. Бабушка обыкновенно ложится на пару часов раньше всех нас, около восьми вечера, как в глаза капли пустит, так и не встаёт больше. Но засыпает она не сразу, долго лежит, шумно моргает в темноту (слышно, как ресницы шуршат о складочки на щеках). Лежит, моргает и бормочет. Что бормочет – это чаще всего вообще не разобрать, бессвязное, потоком. Разве иногда с большим трудом можно разобрать её вечерние монологи, если очень уши напрячь.
Все подушки хранятся сложенные пирамидкой в её комнате, покрытые кружевной салфеточкой. Перед сном я захожу их забирать и попутно пытаюсь расслышать: с кем да о чём она шепчется. Обычно напрасно, она чует чужое ухо, перестаёт бормотать и начинает раздавать в темноту чёткие указания – какие подушки мне брать и в какую сторону с ними в охапку топать. Редко, но временами удаётся мне проскользнуть в комнату незаметно, не ворохнув воздуха.
Разок расслышала, что бабушка перед сном дедушку отчитывает. Дедушка уж пять годков, как покойный, но покоя ему от неё не светит, чую.
— Понаоставил нидодиланое всё, мне маета одна, хожу тута, маюсь со всим. Советно, дидко, совестно должно быть, а ни было у тебя совести, хоть каплю бы была, так подилал бы дела и лежал себе. Охохоюшки, горе-то мне, с тобой жила – маялась, без тебя не вздохнуть, хожу, маюсь, столько всего….
Едва удержавшись, чтобы не покатиться по полу со смеху, выволокла подушки. Уяснила, что у бабушки и помрёшь – не забалуешь шибко, всё одно виноват останешься.
Нонче с подслушиванием тоже свезло. Бабушка меня не заприметила, продолжила пришёптывать, да так чётенько, в голос почти:
— Пнище, распусти корни во всяки стороны, стой распустивши. Не пущай воду гнилющу с болота, пущай речную. Вода болотна, худа вода, не теки в глазоньки. Вода речна, студёна вода, чиста вода, затекай, чисть глаза мои, чтоб утрешком открывши были. Во имя Отца, Сына и во веки веков, пнище, стереги мои глазоньки, береги своими корнищами. Тьфу-тьфу-тьфу, аминь.
Повторяет несколько раз, от начала до конца. На каждое «тьфу» плюёт на пальцы и мажет веки слюной, каждое веко крест-накрест трижды.
Это глаза она на ночь заговаривает. Муж мне давно сказывал, но ни он, ни я целиком никогда заговора не слышали, обрывки только. А тут вон чего, темнота меня укрыла, расслышать да запомнить позволила. Видно, сберечь надо.
