… Бран говорил, и древняя пыль шелестела под ногами.
– Её зовут Гвенвивар, Белая Тень. Прежде она звалась Бранвен. Только она этого не помнит. Считает меня не братом, а отцом. И то лишь когда начинает вспоминать. В той войне, где моя голова лишилась своего первого тела, моя сестра Бранвен не вынесла горя от всего случившегося. Она ушла глубоко в Аннуин, очень близко к этому пределу. После того, как мою голову погребли под Холмом, я насилу нашёл сестру. Опекал, как мог, выводил из глубин на время, чтобы привыкала жить, как раньше. Надеялся, что память к ней вернётся. Но всё тщетно. Она способна пробудить любовь, но сама полюбить никого не может. Она приходит на зов, когда кто-то жаждет неизведанного. И всегда рушит всё. Злой рок, вызванный первым замужеством или предопределённый ещё до него, – разве что отец наш Лир знает, как оно на самом деле… Злой рок несёт она любому, кто привяжется к ней. Лу, Курои, Фер Диад, Кухулин… кто ещё падёт жертвой неизбежного?
Бран говорил, и воздух вокруг тяжелел.
– Артос-Медведь, так теперь его зовут? Ах, ну да, слова причудливо кочуют из языка Придайна в язык Рима и, так же причудливо меняя форму, чтобы вернуться обратно… Пендрагон Придайна… Ты знаешь – я был первым пендрагоном Придайна. Буквально, а не иносказательно. Был и остаюсь Головой Дракона. С тех самых пор, как моя Голова покоится внутри Дракона. Слушай, Морвран, то, о чём ещё не успел услышать. Мой народ пришёл на сушу. Пришёл не один, а с Морем. Дети Неба едва успели его остановить. Я останавливал Море вместе с ними. За что ни отец, ни братья с сёстрами меня так и не простили, и возмездие за борьбу против своих, когда моя голова лишилась тела, - была неминуемой. Только Бранвен и ещё несколько родичей остались со мной, когда я отступил от отца. Продолжу: я помогал останавливать Море. Я воззвал к Земле, к бабке Дон, просил указать мне способ. И она указала мне на Дракона, которого нужно было пробудить. И я его пробудил. Дракон прогнал Море от себя. Но не отовсюду. Поэтому в Эрин на свою войну я шёл уже по дну моря и нёс на своих плечах всё своё воинство.
Бран говорил, и крупные капли внезапно начавшего дождя не долетали до обоих, но усеивали влагой всё вокруг.
– Но вернёмся к Гвенвивар, холодной, безразличной, пленяющей и упивающейся своей способностью пленять. Уже много эпох это единственное имя, на которое она отзывается, имя, которое отражает её теперешнюю суть. От живой, жизнерадостной Бранвен теперь не осталось и следа...
Она является тому, кто сам не знает, какая женщина ему нужна. Она забирает его целиком, едва он попытается удержать её. Она – не для любви и не для власти. Она – для того, чтобы разбивать сердца так, как уже давно разбито её собственное.
Только наш Артос не успокоится, пока их пути не пересекутся вновь. А пересекутся они очень скоро – Гвенвивар готовится снова прийти в мир людей, и не в моей власти ей помешать – несчастную ведёт её правда, а свой жребий решать судьбу сестры я уже проиграл, выдав когда-то Бранвен замуж за Матолвха в Ивердон.
Поэтому мой тебе совет, младший Ворон. Если они сойдутся, и когда завершится их первая ночь, помни: ни дня твой Артос не должен провести без дела. Война, сбор налогов, возведение крепостей, да хоть плавание за океан или поиски Котла, в котором мне так и не довелось излечиться. Что угодно! Лишь бы он не вспоминал о Гвенвивар ни на мгновение!
… А по прошествии лет появился Медрот. Он был моложе Артоса, снискал славу усмирителя саксов и получил титул комита Саксонского берега. Медрот тоже многого о себе не знал, и Гвенвивар явилась и ему… Позже комит Саксонского берега стал ждать удобного момента, чтобы нанести единственный и решающий удар по пендрагону Придайна. Но начало конца берёт свой исток совершенно в другой истории.
Британия: Каэр-Легион – Люнден – Холм Брана – Камланская долина, 536–537 годы от условного рождения Христа
…Было это примерно за год до гибели Артоса. Солнце уже перестало греть и стало словно луна. Друиды днями жгли костры наподобие калан-майских, христианские попы молились сутками напролёт. Но ничего не помогало. Разве что костры грели друидов – холодно стало неимоверно, урожай всего, что где-либо сеяли, по словам общинников, всё чаще опускался до сам-три, а когда и до сам-один. Отток населения усилился. Причём не только в землях под рукой пендрагона, но и у саксов. Люди отплывали на юг. Бритты ещё активнее стали переселяться в Летавию, Арморику, то есть, некоторые даже к готам уходили. Саксы целыми семьями с сильными воинами во главе, перебираясь через океан, нанимались к франкским владыкам, благо их материковых родичей было уже там в достаточной степени, чтобы обеспечить протекцию вновь прибывшим. Такие вести каждый день доходили до Артоса-Медведя, военного дукса и пендрагона Придайна, сидящего в Каэрь Легионе.
… Идею этой поездки пендрагон до последнего держал в тайне, поэтому решил взять с собой лишь двадцать человек.
В последний момент главный друид Придайна Мену ап Тейгваэд отказался ехать. Он знал цель Артоса заранее. Старый жрец был одним из тех, кто не боялся говорить в глаза первому лицу бывшей римской провинции всё, что думает. На этот раз он не был столь зануден, как обычно, что наводило на мысли о крайне серьёзном отношении к вопросу.
– Артос, ты не прав, и я тебя не поддержу. Мы с богами всегда стояли за тебя с того памятного совета в Каэр Легионе. Но уж лучше умереть от окаменелости собственных костей в лютый мороз, чем помогать тебе в этом деле.
Потом он уехал по-британски, не прощаясь и заметя все следы. Покинул двор, чтобы, переплыв пролив, навсегда поселиться на пустынном Инис Мон, который в ту пору ненадолго снова стал пристанищем многих друидов Придайна и Эрина.
Зато епископ Дирвиг ходил довольный, много ел на пирах и даже забывал порой проводить мессы. На его счастье, в городе тогда был епископ Самсон Дольский из Арморики, истинный подвижник, строгий, худощавый, вечно всеми недовольный. Он-то и замещал Дирвига в храме и приговаривал всякий раз, покидая дом единоверца, неспособного подняться на утро с постели: «Ешь-пей, брат Дубриций, черти в аду любят упитанных!»
За месяц до поездки в Каэр Легион вернулся двоюродный брат Артоса по матери Килух ап Киллид, который теперь вместо Кау занимался сбором дани на содержание двора военного предводителя Придайна. Он уже высылал вперёд себя под большой охраной всё, что собрал с Повиса, Элмета, Думнонии и саксов Хвикке. На словах просил больше воинов. На всякий случай: времена, понятное дело, изменились. Артос дал больше людей. Все они вернулись невредимыми. Но теперь уже без дани.
– Гвинед отказался платить. Регед, Повис, Деметия отказались. Север Саксонского берега – туда же. Скоро нам самим здесь будет не до жиру, – говорил Килух Артосу.
Двое немолодых мужчин сидели в стенах загородной римской виллы, уменьшенной вдвое при перестройке, сделанной специально для пендрагона. Здесь стареющий Артос-Медведь проводил время, когда уже был не в силах прилюдно лгать лицом и голосом. Владыке самому не нравилась идея ехать в Каэр Лундейн, но иного выхода он не видел.
– Отдохни две ночи, а потом готовь дорогу. У нас не так много времени. Мне нужно до середины лета решить вопрос, – сказал Артос своему брату, горько усмехнувшись: где оно теперь, это лето!
– Может, ты уже, наконец, скажешь, что задумал? Не каждый месяц педрагон самолично ездит к саксам.
– Он или его посланники делают это каждый год, – поспешил парировать Артос.
– Но никогда прежде пендрагон не говорил о каких-то крайних сроках. Кстати, а чего это наш дражайший епископ Дирвиг так доволен жизнью в последнее время? Что-то я не слышал, чтобы ты отписал каэр-легионской общине новый надел.
– Иди, родич, я хочу побыть один.
Килух бросил внимательный взгляд на своего владыку и по реакции последнего вот уже который раз отметил про себя, что Артосу становится от этого крайне неуютно. Килух вступил в Круг Дракона через десять зим после его создания. Быть в старшей дружине Артоса для него очень долгое время означало примерно то же, что находиться рядом с богом. Владыка Придайна, всегда невозмутимый и спокойный в делах правления и заражающе яростный и величественный на поле битвы, словно передавал своё настроение окружающим. Оно, казалось, как броня закрывала Артоса от всех жизненных невзгод, коих, что неудивительно, выпало на его долю немало.
Но теперь всё изменилось. И холода был тому причиной. По крайней мере, так считал Килух. Ещё до того, как солнце перестало светить, Артос с каждой луной всё больше мрачнел и всё чаще сторонился любого общества. Как снега стали таять – только встречи с бренинами, тигернами и дуксами, приёмы посланников и заложников и лишь первые тосты на пирах.
А незадолго до Калан Май к Каэр Легион прибыл Каурдо ап Карадог, бренин Гвента, он же Креодда, бриттский кининг саксов области Хвикке. Вдвоём с ним Артос, велев захватить побольше припасов, отбыл на эту перестроенную виллу, и они не возвращались где-то пять ночей. Килух слышал от телохранителей владыки, что высокие собеседники целыми днями что-то упорно обсуждали, спорили, подчас переходили на крик, и часто в их речах повторялись слова «голова», «холм», «Лондиний». Два раза Артос посылал за епископом Дирвигом, два раза – за высшим друидом Мену. Один раз Мену, когда за ним долго не посылали, приходил сам.
Больше никто ни о чём не знал. В таких случаях говорят: себе дороже.
… Летнее, поздно теперь наступавшее утро прогоняло седой туман прочь от стен Каэр Легиона, вниз по склону крепостного вала, обновление которого две зимы тому назад отслеживал лично пендрагон. Буйство цветов заставляло благоговейно трепетать соскучившиеся по соцветию запахов ноздри уже принявшихся за работу общинников посада близ крепости, тогда как ещё не вывезенные в поля городские нечистоты на время отлучили от естественного воздуха обитателей внутри стен. Единственным, что успокаивало коменданта города, была мысль о завершении со дня на день полевых работ, и поселян можно будет отправить на вывоз отходов. О ремонте акведука уже никто не заикался: казначей резиденции Артоса, лично ему подотчётный, на любые просьбы о выделении средств на изготовление труб всегда отвечал: «Денег нет! Но вы держитесь!» И все держались от уборки до уборки. Не беспокоить же пендрагона по таким пустякам!
Между домами местной знати просеменила молодая гусятница, гнавшая стайку пернатых за стены на водопой. Старый тщедушный привратник, сидевший у входа в покои Артоса поодаль от двух телохранителей (ещё двое находились внутри, в людской), проводил девицу плотоядным взглядом и продолжил усердно ковыряться шилом в щербатом рту. Металл соскочил и неслабо задел десну. По подбородку старика побежала быстрая кровавая струйка вперемешку со слюной.
– Ишь ты, – сквозь резкую боль будто изумился привратник, – не упустил своего шанса меня укусить! Молодец, знаешь своё дело!
Артос уже не спал, но продолжал лежать, приходя в себя после лишнего выпитого накануне и первой бессонной половины ночи, которую забрала у него наложница. В иной раз, когда ночь бессонной не была, он по многолетней привычке просыпался довольно рано.
Нет, всё-таки в шестьдесят почти зим и возлияния, и насыщение женщинами в один и тот же день весьма утомительны. Даже для пендрагона Придайна.
Он взглянул на спину поднявшейся с ложа женщины, с которой он был постоянно близок уже лет пять, и, отметив про себя неумолимо обвисающие бока её и теряющий упругость зад, подумал, что пора бы уже принять решение: или отдать её в жёны кому-нибудь из ближней челяди, или перевести в услужение друидессам Инис Витрин, а то сестрица Моргана уже который год нудит, что нет в общине свободных рук. Ну не в Галлию же в монастырь её отправлять! Как-никак пять зим вместе. Как бы там ни было, пора женщину в доме менять, а то ей уж двадцать девять, кажется, миновало.
– Севера, скажи, ты христианка? – обратился Артос к уже одевшейся наложнице.
– Да, владыка, – несколько удивилась та. – Три года назад его преосвященство епископ Давид Меневийский меня крестил.
– Сама захотела или уговорил кто?
– Сама, – соврала Севера, вспомнив, что подруги долго стыдили её, мол, они уже крещёные, а она нет.
Артос, кажется, уже давно уговорил себя терпимо относиться к тому, что число новообращённых в веру Йессу Гриста неуклонно растёт. Но сейчас почему-то – хоть и не подал вида – сильно разозлился, сам не понимая, на кого. На Северу, на двоюродного внука Давида, на себя?..
Вместе с наложницей он отправил за дверь все эти неожиданные мысли. Достал из-под стола лохань, одну побольше, другую поменьше, подошёл к стоявшей в углу бочки, с ночи наполненной водой, сперва напился, а потом сам, без посторонней помощи, по старой походной привычке умылся и в одних штанах вышел на двор, забыв, что свежего воздуха он этим утром там не найдёт.
… Было решено выступить из Каэр Легиона на рассвете, двигаться по старой римской дороге через Каэр Кери, затем через Каллеву, она же теперь Каэр Келемион, а на подступах к Лондиниуму свернуть на ещё более древний грунтовый тракт и прибыть в саксонский бург Люнден на пятый день. Артос не хотел убивать лишнее время на всё это, но если бы он двигался быстрее, то саксы, да и бритты Каэр Глоуи могли истолковать стремительный путь военного дукса столь неверно, что потом пришлось бы устранять недоразумение под угрозой неожиданной схватки. Зим этак пять назад ни о чём таком и речи быть не могло, но... времена изменились. Саксы теперь заняли всю долину реки Тамес и, живя чересполосно с бриттами, вели себя мирно лишь благодаря сильной руке Сухорукого Карадога, Кердика, как назвали его германцы. На долю его сына Каурдо – Креодды для саксов – выпало разбираться с новыми волнами переселенцев, рассредоточивать их вдоль речной долины и сопредельных земель, судить-рядить, какому роду какой кусок возделывать, ставить младших сыновей бриттских вождей начальствующими наравне с саксонскими элдорменами, следить за тем, что творится у соседних ютов и уповать, чтобы Медрот, комит Саксонского берега, держался примерно такой же тактики на полночь вдоль морского побережья. Каурдо было трудно: он не был ни храбрецом, ни одарённым в делах правления, как его отец. Артос с радостью заменил бы его, но даже из числа первого поколения Круга Дракона – тех, кто дожил до преклонных лет, – никто не хотел заниматься проблемами шаткого двоевластия саксов и бриттов юго-восточного края Острова. Да и саксы могли терпеть над собой лишь отпрыска великого Кердика, которого они почти любили за его несгибаемую волю.
Было решено идти в тридцать лошадей. Двадцать – для конных воинов в полном доспехе, чтобы было понятно, кто́ едет, но чтобы ни у кого не возникло мысли о том, что едет с войной или за данью (какая дань, когда с наступлением в том году жутких холодов самим есть было нечего!). Десять лошадей-пристяжных – с дарами в Каэр Келемион для Эйниона, чей род при Риме принял имя Экториев, а также с дарами для саксонских эрлов, которых позже одарит Каурдо. Все эти пряжки-застёжки, сбруи, монеты золота и серебра, клинки, конечно же, кое-что из старинной римской брони и прочее (отдать вместе с лошадьми, чтобы обратно быстрее добраться; и никаких повозок, а то неделю в пути пробыть придётся!) Артос припас после похода на Маглокуна и его союзников. Всю добычу велел собрать воедино и везти в Каэр Легион, обещая одарить своих союзников на ближайшем съезде вождей. И правильно сделал, что так поступил. Будто знал, что тратиться придётся. Мирная жизнь (в наше время и перемирие миром зовётся), она такая: нет походов – нет добычи, нет даров друзьям. Союзники по походу на Маглокуна, а также те, кто не участвовал в нём, но дал войску пройти в обе стороны, были, конечно же, обещанно одарены, но многое осталось и в казне пендрагона, что не могло не успокаивать.
Было решено, что в Каэр Келемионе, к ним присоединится и Эйнион, глава новой династии, сменившей Амлауда-вледига, деда Артоса по матери. Эйнион должен был принять участие в переговорах и определить ту часть своих владений, на которые он пустит саксов расселиться и возделывать землю. При Эйнионе Артос рос и воспитывался с младенчества, и было бывшему покровителю Медведя зим, наверное, под сто.
Эйниона саксы знали и после того, как тот заручился поддержкой Артоса, усмирившего, наконец, германцев, не раз имели с ним дело, когда тот судил-рядил после очередного погрома бриттских деревень, стоявших на краю его земли чересполосно с поселениями германцев. Эйнион имел на саксов какое-то потустороннее влияние. Нынешнее их поколение помнило рассказы своих дедов об этом исполинского роста воине, который уже в ту пору был давно известен в этих краях. Годами напролёт мог не появляться ни у кого на виду, а в какой-то момент – р-раз, и вот он перед тобой. И хорошо, если не война... Так что Эйнион был для саксов кем-то вроде полубога. Себя он называл декурионом Энеем и утверждал, что на латыни его имя должно звучать именно так; Артоса звал императором и тоже на римский манер Арторием, памятуя, наверное, о военачальнике прошлых эпох Артории Касте; ныне покойного Кау, ещё одного своего бывшего воспитанника и родича жены, кликал не иначе как Гаем.
Было решено встать лагерем у Холма на полторы ночи, а начать сразу по прибытии. Каурдо обещал загодя согнать бриттов-поселян со всей округи. Но сразу дал понять, что без благословения священника высокого ранга они не примутся за этот сомнительный труд. Поэтому с Артосом ехали епископ Дирвиг и двое дьяконов.
Было решено, что Каурдо без лишнего шума (тихий Каурдо всё всегда старался делать без шума) отправит гонца к Медроту, чтобы выяснить текущие настроения среди англов северного и южного народов. На всякий случай. Рассчитывали встретить гонца на середине пути, чтобы по его ответу понять, есть ли смысл усиливать отряд дружиной Эйниона.
Было решено... Кем было решено? Кто всё это теперь решал? Он, Артос-Медведь, пендрагон и военный дукс Острова Придайн, победитель саксов в дюжине битв, усмиритель скоттов, наследник Максена Вледига, великого Кунедды, обоих Аврелианов Амвросиев и Утера Ужасного, предводитель Круга Дракона и господин многих знатных заложников, гроза вождей-смутьянов и непокорных христианских монастырей? Или решали теперь за него епископ Дирвиг, Каурдо, сын Карадога, вековой Эней Экторий и даже смерды Каэр Лундейна, уже давно забросившие сам Лундейн, римский Лондиний, и с каждым годом всё более походившие на селившихся чересполосно с ними саксов?
Всё в этом замысле отвращало Артоса! Но он, скрипя зубами, делал, как было договорено, питая сильную надежду на то, что эти несколько дней позора дадут его владениям и его людям гораздо больше и на немалый срок.
… Через пять ночей Артос сидел на самом почётном месте в длинном доме Люнденбурга между Каурдо и Эйнионом. Епископа Дирвига, пьяного вдрызг, диаконы уложили спать тут же, на ложе в углу. Раб-должник одного из местных эрлов тут же незаметно начертал на полу несколько связанных рун для защиты места от чужого могущественного жреца и его богов.
Артос на пиру пил немало, но не хмелел. Горького пива своего саксы наливали щедро. Но Каурдо, хранивший почти что полное молчание (говорил разве, чтобы переводить с саксонского на бриттский и наоборот), к кубку притрагивался едва ли, а Эйнион, кажется, за весь вечер даже ничего не вкусивший, провалился взглядом в пустоту и так сидел.
Саксы, навеселившись всевозможными жареностями и копчёностями (пиры в тот голодный год были редки), а также историями о подвигах предков и собратьев, стали понемногу расходиться. Кто-то, будучи не в силах встать, так и уснул за столом, уткнувшись сивым подбородком в шершавую поверхность или в собственную грудь.
Младшие воины дружины Артоса отстояли две стражи, им на смену заступали люди Каурдо, большей частью саксы с верховьев реки Тамес.
Когда пиршественный стол наполовину опустел, а глаза Артоса стали уже слипаться и он было хотел приказать провести его на ложе, за стенами длинного дома прозвучал громкий хлопок, и внутрь, теряя оружие, кубарем влетели два воина, а затем ещё три. Повскакивали с мест те, чей пьяный сон ещё не был мертвецким, похватали что было под рукой и окружили того, кто, ворвавшись, нарушил всеобщее спокойствие. Люди Артоса тут же признали стоявшего перед ними и опустили оружие. Саксы до окрика Каурдо ещё колебались. Несколько старых эрлов тоже признали его и обернулись к Артосу. Тот постарался сохранить самообладание, хотя знал, что сквозь него в любой момент могла проступить досада.
– Мне нужно уединённое место, – обратился Артос к Каурдо. – Я хочу поговорить с Морвраном, сыном Керридвен, наедине.
– И откуда же ты узнал? – спросил пендрагон своего многолетнего соратника, когда они остались наедине.
– Мену, покидая тебя, подкормил каэр-легионских воронов и нашептал им.
– Странно, что он не отправил их к Моргане, – подметил Артос.
– Может, и отправлял. Но меня они нашли быстрее, – буркнул Морвран. – Моргана бы с тобой вообще не стала разговаривать. Она на правах высшего друида и старшей в вашем роду... разобралась бы с тобой иначе.
– Не скажи лишнего, Морвран! – военный дукс попытался осадить бывшего своего старшего дружинника.
– Если я верно понял то, что передал мне Мену, – медленно, взвешивая каждое слово, ответил сын Керридвен, – то я вообще не знаю, что ещё здесь можно сказать.
– Тогда скажу я.