Сколько я здесь стою? Сколько лет прошло? Почему лет? Лета – это что-то людское, скорое, временное, прям как они сами. Века? Не знаю. Время исчезает, когда существуешь так долго. Стираются границы, не помнишь начала, не видишь конца. Стоишь себе без времени и пространства. Птицы доносят порой обрывки человеческих жизней, фраз, новые словечки. Сменилось пару леших, видела и человеческие закаты и рассветы. Всё для тебя временно, если ты есть безвременье.
Только нутру холодно. Хоть бы какая колдушка заглянула на денёк, да нет их уже давно.
А было время. Заведётся какая иная, начнёт печь топить, кота возьмет. Рыжего, пушистого. Где люди, там мыши, а где мыши, там обязательно кот. В нутре становится шумно. Иная варит, метёт, поёт, к ней приходят болезные, страждущие и просто говорливые. Ищущие. Кот скачет по полкам, скребёт когтями затёкшие бочины, гоняет мышей. А те закрывают дыры, прячут в щели пшено, щекочут.
Зачем пустилась в воспоминания, старуха? Миг сладкой неги, а затем щемящее чувство тоски по тому, чего, вероятно, более не испытаешь. А что делать? Из дел – только встать раз в десяток лет, стряхнуть накопившуюся пыль, почесать куриной ногой под чердаком, да усесться поудобнее ещё на несколько лет.
Время, время. Беспощадно ты ко всем. И к временным, и к вечным.
Скорее бы лето хоть. Ещё пара месяцев, и солнышко станет ласковым, ляжет на почерневшие брёвна мягким объятьем. Согреться хоть снаружи, раз уж изнутри не суждено.
Подождём. Не страшно.
Занимается заря. Просыпаюсь от голоса. Женский, горький, почти плач. И ещё звук. Хлюпает носом будто кто-то. Ребёнок? Смотрю. И правда. Стоит женщина: огненно-рыжие волосы выбиваются из косы, липнут к лицу, мешают глядеть. За руку держит девочку, лет пяти от роду, такую же рыжую. Обе, как два цветка купальницы в росе . Одеты как мужики. Что говорит-то хоть?
– Избушка, избушка, повернись к лесу задом, а ко мне передом, – шепчет одними губами женщина, будто бы боясь, что услышат её.
Эво как! А что делать, повернусь, конечно. Сама в это время шепчу лешему: «Не обидь, батюшка, порадуй дровишками, надо душ заблудших согреть». Не жадничает, самому интересно, что будет и было, заглядывает в окошки. Добавляю тихонько: «Не спугни!» Отмахивается, без моих советов знает всё, «дай глянуть на диковинок глазком одним», думает.
– Ведьмачки, – только и говорит, и исчезает в лесу.
Внутри потеплело. В лесу нашлись и дрова, и съестное по мелочи. Леший поставил всё на ступеньки, стучать не стал, послал лишь наитие на девчушку, знание, что принёс. А сам спрятался, выжидая. Дверь отворилась, та, что постарше, видимо, мама, посмотрела на дары, поклонилась, сама не зная почему, и забрала всё в дом.
Затрещали деревяшки в печи. Стало тепло, будто бы весь мир обнял меня изнутри.
Так наступила ночь. В доме стихли голоса. Спят, видимо. Приятно пахнет едой и разогретым деревом. Весь день женщина порхала по избе, наводила порядок, убирала столетнюю паутину, вытряхивала коврики. Всё сохранила я. Жила ещё надежда, что понадобится. Что понадоблюсь.
Из чащи вышел леший с корзиной в руке.
– Смотри чаво достал, – открывает, показывает, внутри в комочек свернулся чёрный котёнок.
– Жаль, не рыжий, – вздыхаю я, но скорее из вредности, чем вправду разочаровавшись.
– Пошли отседа, там люди идут за ними, к рассвету тута будут. Злые люди.
Леший тихонько открывает дверь, ставит корзину с котом внутрь. Сам садится на ступени снаружи. Я встаю так тихо, как только избушки умеют.
– Покажу место, там люди помнят ещё, – говорит леший.
Так мы и идём целую ночь через реки, луга и леса. Чувствую себя счастливой. С завтрашнего утра начнётся для меня “время”, которое немного лишь отодвигает “вечность”, но и на этом спасибо.
