Разные поводы были для бегства из страны, как сотню лет назад, так и нынче. Все отчетливее они осознавали, что лишь на одной небольшой полоске земли их всегда готовы принять такими, какими они были,— на русском кладбище. Иногда предателей прощали, но полной, народной амнистии беглецы не получали.
Статья, опубликованная Органом Центрального Комитета КПСС, газета ПРАВДА, № 193 (25545), понедельник, 11 июля 1988 года.
Русские березы под Парижем
Городок Сен-Женевьев-дю-Буа, что в получасе езды от Парижа, ничем особо не примечателен, кроме «русского православного кладбища». Первые могилы появились там в 1927 году. Поэт В. Рождественский написал о них:
Здесь похоронены сны и молитвы,
Слезы и доблесть; «прощай» и "ура!",
Штабс-капитаны и гардемарины,
Хваты — полковники и юнкера.
Белая гвардия, белая стая,
Белое воинство, белая кость.
Влажные камни травой зарастают.
Русские буквы — французский погост...
Да, в основном тут — белая кость. И не какая-нибудь захудалая, а отборная. Последние Романовы — князья Гавриил, Андрей, Владимир. Князья Юсуповы — в том числе и сам Феликс Юсупов, организатор убийства Распутина, князья Гагарины, Голицыны, Оболенские, графы Зубовы, Вырубовы, Татищевы. Рядом с ними — потомки Пушкина и Бенуа, Сумарокова и Одоевского.
Могилы белой гвардии выстроились в последнем каре вокруг святыни белого движения — копии Галиполийского мемориала, разрушенного в двадцатых годах землетрясением в Румынии. Галиполийцы, донские артиллеристы, Русский кадетский корпус, казачьи полки. Памятники — «Корнилову и всем корниловцам», Деникину, Колчаку, Врангелю, Алексееву, Маркову... Как в учебнике истории— имена за рядом ряд, даты, знакомые по летописи гражданской...
Надолго порвалась эта связь у «русской диаспоры». Первые годы они еще ждали, верили, что возвращение в родные края не за горами. Но время шло, и они, наблюдая из парижского далека за событиями в Советской России, все отчетливее осознавали, что лишь на одной небольшой полоске земли их всегда готовы принять такими, какими они были,— на русском кладбище в Сен-Женевьев-дю-Буа.
Другой мир. Вроде бы и русский, но, кажется,— нереальный. Когда на могиле белогвардейского полковника я увидел исхудавшего до прозрачности человека в махровой панамке, который, ни к кому не обращаясь, сказал: «Я здесь, господа, в гостях у своего начальника, полковника Анатолия Ивановича Кульнева...», я вдруг почти физически ощутил, что переступил какую-то невидимую границу, отделяющую реальный мир от потустороннего, что путешествую в давно прошедшем, в умершем, а раз так, то и мне необходим свой Вергилий, знаток загробных маршрутов...
Случай явил мне его совершенно неожиданно в лице председателя комитета русского кладбища Григория Юрьевича Христофорова. Он сразу же сообщил мне, что воевал в армии Врангеля и штурмовал Царицын. Тогда ему было, видимо, не меньше 18 лет, а сейчас 1988-й. Значит, он — минимум ровесник века...
Ровесник века смотрел на меня пристальным и изучающим взглядом, поглаживая время от времени чисто бритую голову, словно проверял, не осталось ли где незамеченного «островка». Память у него ясная, мысль четкая, выправка сохранилась еще с тех офицерских времен... Воевал он не только во врангелевской, но и во французской армии против немцев. Потом был плен, затем отпустили к вишистам. А они не воевали. Кем только не работал... И во Франции, и в Алжире. Чаще всего таксистом. Трудно ли 6ыло? Трудно. Французы все же русских эмигрантов не признавали за равных. Столбовые дворяне, родовитые князья шли в привратники, в официанты, крупье, а то и просто в рабочие. В жуткие кризисные тридцатые годы умирали от голода, отказываясь протягивать руку за милостыней, доживали свой сиротский век в приютах, как поэт Константин Бальмонт. Сколько их было?
Христофоров считает, что через Париж прошло примерна 140 тысяч русских эмигрантов. На источники он, понятно, не ссылается. В справочниках же — такие цифры. В 1926 году население «русского Парижа» — главного центра послеоктябрьской эмиграции — составляло 71.928 человек. Со временем часть эмигрантов вернулась на родину, другие подались в Америку, иные страны. В Париже в начале 30-х годов оставалось 63.394 русских эмигранта. В основном это была интеллигенция. Всего же, по данным Нансеновской комиссии, к началу 30-х во Франции осело около 400 тысяч русских.
Далеко не все приняли революцию сразу, безоговорочно, как Маяковский, Блок, Брюсов, Тимирязев. Не всех держала на якоре любовь к родине, как Анну Ахматову. Не все решили вернуться, как Алексей Толстой и Александр Куприн, Марина Цветаева и Андрей Белый. За границей остались и там умерли Иван Бунин, Сергей Рахманинов, Федор Шаляпин, поэты Константин Бальмонт, Игорь Северянин, Ирина Кнорринт, художник Коровин... Во Франции осталась целая плеяда писателей, к сожалению, на десятилетия вычеркнутых из русской литературы. К советскому читателю возвращались и сейчас возвращаются Евгений Замятин, Георгий Адамович, Алексей Ремизов, Георгий Иванов, Владимир Набоков, Иван Шмелев.
С моим Вергилием-врангелевцем иду вдоль могильных плит русского кладбища в Сен-Женевьев-дю-Буа. У могилы балерины Ольги Преображенской мы останавливаемся, и Христофоров говорит: «Когда ваш балет (я отмечаю про себя это в кавычках «ваш») на гастролях здесь, кто-нибудь обязательно приходит к ней с цветами. Помнят...» А вот там, на другой аллее, поближе к центральной, в 1986 году похоронили Сергея Лифаря... Знаете его, конечно, наш балетмейстер из Киева...» («наш»...). Могилы балетмейстера А. Е. Волынина, танцевавшего когда-то со знаменитой Анной Павловой, балерин Кшесинской, впоследствии — княжны Романовской-Кшесинской, В. А. Трефиловой, артистов МХАТа Петра Павлова и В. М. Греч. Запыленные надгробия над могилами художников К. А, Коровина, К. А. Сомова...
«Люди, понимаете, умирают,— говорит Христофоров, поправляя опрокинутый ветром цветочный горшок на могиле княжны Гагариной,— а следить за могилами некому. А ведь это — наша история, ее хранить надо...»
Скромное надгробие И. А. Бунина. Даже памятника нет, а ведь он — первый русский писатель, получивший Нобелевскую премию в области литературы в 1933 году. Еще скромнее — у писателей А. Ремизова и И. Шмелева. Лежат в одной могиле поэты «белой гвардии» и «черной ненависти» к нам — Дмитрий Сергеевич Мережковский (1865—1941) и его жена — Зинаида Николаевна Гиппиус-Мережковская (1869—1945).
Руссная эмиграция создала богатейшую литературу. С 1918 по 1932 год за границей существовало 1.005 русских периодических изданий. В период с 1919 по 1952 год увидели свет 2.230 эмигрантских журналов и газет. В американских источнииах есть такие цифры — за период с 1918 по 1968 год в эмиграции было создано 1.080 романов, больше тысячи сборников стихов. С кем были эти мастера культуры, по большей части нам неизвестные, все эти годы? Если продолжать делать вид, что не было никакой русской зарубежной литературы, кроме той, существование которой общепризнано на уровне Нобелевских и других международных премий, то мы в этом не разберемся. А разобраться надо бы, пока существуют неразобранные, еще не выброшенные архивы, даже живые свидетели. Их авторов наши идеологичесние противники скопом зачисляют в антисоветчики. Часто огульно и облыжно! А потом уже в наших иных «литературных исследованиях» появляются ссылки на «западные источники», где «точно сказано»: писатель-эмигрант имярек — убежденный «антикоммунист», «противник» и т. д.
Березы, как и на наших погостах, ласкают плакучими ветками камни кладбища Сен-Женевьев-дю-Буа. Писатель Иван Сергеевич Шмелев. 1873—1950. Один из самых значительных русских прозаиков двадцатого века. Судьба его,— и личная, и литературная, — трагична. Его сын, белый офицер, добровольно перешел на сторону революции, но был расстрелян красными в Крыму. В Париж Иван Шмелев уехал по ходатайству Луначарского. Оставаться там не собирался. Говорят, не возвращаться уговорил его И. Л. Бунин, тот же Бунин вместе с Николаем Рощиньш обвинил его в «сотрудничестве с немцами». На том основании, что главы из романа Шмелева «Лето господне» печатались в антикоммунистической газете «Парижский вестник», выходившей в оккупированном Париже. Непричастность Шмелева к «коллаборационизму» была доказана только много лет спустя. Лишь в 1964 году ваш «Новый мир», напечатал несколько отрывков из его «Лета господне».
Когда-то мы со всей нашей запутанной историей разберемся? И хотелось бы, чтобы разобрались спокойно, не кидаясь из крайности в крайность. А то ведь разукрасим уничижительными эпитетами, так что истинного лица писателя и не видно, то елеем обольем—с тем же для лица результатом. Куда заведет такое шараханье? Не раз подводило нас элементарное нежелание мыслить, как подобает марксистам, — диалектически — и в соответствующем диалектическом измерении представлять существующий мир, в том числе и русскую эмиграцию.
По всей черно-белой логике следовало бы ожидать, что белая гвардия стройными рядами встанет под штандарты «третьего рейха» и пойдет «освобождать Россию» от большевиков. Но получилось не так. Патриотизм россиян оказался выше классовой ненависти. Вчерашние белогвардейцы уходили в маки и армию генерала де Голля, возвращались, если могли, на родину, чтобы — неважно на каких условиях — сражаться в разгромившей их в гражданскую Красной Армии.
...Христофоров останавливается у могилы с пропеллером, выбитым на надгробии.
Еще — пропеллеры, а над ними русские имена. Странно распорядилась история. Где-то в далекой России остались навечно лежать французы — летчики из славной эскадрильи «Нормандия — Неман». А здесь — русские летчики, воевавшие во французских частях, но против тех же гитлеровцев.
«Владимир Поляков» — надпись на французском языке звучит как «Полякофф». «Это — знаете, отец Марины Влади,— говорит подошедшая к нам активистка комитета русского кладбища. Представилась она только по имени-отчеству — Татьяна Борисовна.— Он был летчиком-добровольцем еще в первую мировую, попал сюда с Русским экспедиционным корпусом. Тут и остался...» Полная его фамилия — Поляков-Байдаров. Немцы, оккупировав Париж, искали его, так как знали, что он изобрел устройство для быстрого снижения скорости самолета в полете. Ему сулили богатство, большие чины в третьем рейхе. Он сжег чертежи, чтобы ими не завладели фашисты, и сбежал на юг Франции, а оттуда к де Голлю.
Неподалеку от кладбищенской церкви Успенья Пресвятой Богородицы, построенной архитектором А. А. Бенуа в 1939 году,— небольшая часовенка, напоминающая семейный склеп. На могильных камнях с пожелтевших фотографий смотрят молодые лица. В первом ряду — княгиня В. А. Оболенская. «Вики», «красная княжна», участница Сопротивления. Ее арестовали фашисты в декабре 1943 года. Пытали страшно. 4 августа 1944 года в возрасте 33 лет ей отрубили голову в берлинской тюрьме Плетцензее. 18 ноября 1965 года Указом Президиума Верховного Совета СССР В. А. Оболенская посмертно награждена орденом Отечественной войны I степени.
Этим же указом и тоже посмертно был награжден медалью «За боевые заслуги» потомок великого Александра Радищева Кирилл Радищев, руководивший в годы оккупации в Париже антифашистской группой русской молодежи «Мщение». Для большинства русских патриотов, оказавшихся в эмиграции, и особенно их детей борьба с фашизмом, помощь Советской России были единственным возможным выбором в те годы. Даже генерал А. И. Деникин отказался от предложений фюрера возглавить новую добровольческую армию из белогвардейских недобитков и новоявленных предателей. Всю войну держал он «глухую оборону» в своем домике в городке Мимизан под Бордо.
На могильных плитах захоронения «русской молодежи, погибшей в рядах Сопротивления», все надписи на французском. По-русски нет ни слова, как и упоминания о советских посмертных наградах. Христофоров объясняет это прозаически: «Дорого, знаете, по-русски. Французы берут за русские буквы в три раза дороже. А у нас средств нет...»
Дело-то, конечно, не только в этом. Среди тех, кто принял в наследство от поколения русских эмигрантов кладбище в Сен-Женевьев-дю-Буа, было мало желающих похоронить здесь навсегда и ненависть к Советской власти, и к социализму. После войны эмиграция опять разделилась. Одни, даже оставшись во Франции, в других странах, окончательно порвали с антисоветизмом. Другие сделали его своей профессией. Оплачивалось это ремесло нежирно, но все же в долларах. В те времена, когда штаб-квартира НАТО располагалась во Франции, антикоммунистических кормушек было создано здесь превеликое множество. Послеоктябрьская эмиграция отнеслась к этому в основном с брезгливостью. Заполнили «вакуум» новые «бывшие»—вторая волна эмиграции, выплеснувшая на парижские бульвары вчерашних власовцев и оуновцев, удравших от возмездия пособников гитлеровцев из Прибалтики, из стран Восточной Европы. По кладбищу Сен-Женевьев-дю-Буа эта волна прошла незаметно, и здесь ее могилы не афишируют. Но вот волна третья...
«Блаженны изгнани правды ради» — эта библейская цитата выписана белым по черному граниту. А рядом с ней знакомое, гремевшее у нас в 60-е годы имя - Александр Аркадьевич Галич (19.ХI.1919-15.II.1977). Цитата из библии выбрана точно. Галича поначалу лишили доступа к печати и кино, запретили выступать с концертами, а потом изгнали из нашей страны именно те, о ком он пел в своих «крамольных» по тем временам песнях. На Западе Галич тоже себя не нашел. Был слух, что разочарованные в нем мастера «психологической войны» против СССР подсунули ему в подарок аппаратуру, включив которую, Галич погиб. Но пойди докажи. При довольно странных обстоятельствах погибла в 1986 году его вдова Ангелина Николаевна. Оба они захоронены в чужой могиле некоей Магдалины Голубицкой.
В чужую могилу — земля в Сен-Женевьев-дю-Буа стоит дорого — опустили здесь и кинорежиссера Андрея Тарковского — классика, как теперь это уже ясно, не только советского, но и мирового кино. Только недавно создателя «Андрея Рублева» перезахоронили, положили в отдельную могилу, вырытую на субсидию, выделенную французским правительством. От нас ни на первые, ни на вторые похороны не поступило ни франка.
Одна из последних песен Галича называлась «Когда я вернусь...». Ни он, ни Тарковский на вернулись. Не успели. А я задаю себе вопрос — захотели бы? С кем были бы они сегодня? С теми, для кого отъезд из СССР в «третьей волне» был трагедией и кто ищет сейчас шанса вернуться? Или с теми, в ком патриотизма нет и не было в помине? Не надо забывать, что среди тех, кто у нас когда то задавал тон в литературе и искусстве, есть и руководители современного «антибольшевистского блока» — базирующегося в Париже "интернационала сопротивления". Есть и штатные сотрудники руководимых ЦРУ радиостанций, журналов, газет, издательств. Антисоветизм для них — профессия, переучиваться они не станут. Достаточно почитать их последние манифесты, вроде того, что опубликовали в «Фигаро» Буковский, Гинзбург, Максимов, Зиновьев.
Литература эмиграции «третьей волны» — явление сложное. Далеко не все из этой волны станут нашими союзниками и единомышленниками сейчас, когда у нас идет перестройка, когда пришла гласность, а вместе с ней приходит уважение к творческой личности, к людям искусства со всеми их сложностями и метаниями. Лучшее, подлинно патриотическое в этой литературе останется жить надолго. Остальное канет в небытие.
Иной раз мы зовем вернуться тех, кто этого вовсе не хочет, и не захочет, даже если мы им красный ковер выстелем у самолетного трапа по возвращении. Они сами говорят об этом открыто. И не на нас сейчас свое красноречие тратят. Хотят удержать в своей узде эмиграцию, прежде всего молодежь. Ведь в ее среде большинство — нейтралы, которые могут быть не с нами чисто географически, но с нами—духом. Есть и те, кто не хочет или не может быть коммунистом, но не будет никогда антисоветчиком, потому что ощущает себя русским патриотом. Сейчас, когда все меньше барьеров на их пути к своей исторической родине, этот патриотизм силен, как никогда прежде. И именно здесь, как мне думается, следует нам искать точки взаимопонимания и соприкосновения...
Мы стоим у русских могил в Сен-Женевьев-дю-Буа. Трое русских. Татьяна Борисовна рассказывает, как она, родившаяся и выросшая здесь, во Франции, и своим детям передала любовь ко всему русскому. Вроде бы формально они уже французы, у них — французские фамилии, а часто и имена. «Но кровь наша — сильная,— говорит она.— Россия к себе их как магнит притягивает».
Я не спорю с ней. И не спорю с Христофоровым, когда он излагает мне свои взгляды на перестройку и книгу М. С. Горбачева, которую он только что прочитал. Хорошо и то, что прочитал. Хорошо, что он, когда-то врангелевский офицер, а теперь — французский гражданин, голосующий за правые партии и лично за их лидера, бывшего французского премьера Жака Ширака, болеет за нашу с ним общую родину, которую не выбирают, которая всем нам — мать. Я могу сказать ему только спасибо за то, что он и еще девять человек рабочих, занятых здесь, на кладбище, его комитет, поддерживают в таком образцовом порядке вот эти могилы, в которых — часть истории России. Ее тоже нельзя поделить на части, что-то взяв, от чего-то отказавшись. Она — цельная, какая есть, и никуда от нее не уйдешь. Чтобы нация умела познать самое себя, эту историю надо тщательно и именно во всей ее целостности сохранить.
Можно, конечно, как это традиционно делается, попытаться перевезти с кладбища Сен-Женевьев-дю-Буа в СССР останки И. А. Бунина, перенести в наши границы и другие «приемлемые» для нас могилы. Но а все остальное — зачеркнуть? Забыть? Залить, как асфальтом, непроходящей ненавистью? А как быть с «Вики» Оболенской? С Кириллом Радищевым? С Галичем? Долго ли удастся сохранять все это «на пожертвования»? Не пора ли и нашему государству внести в сохранение этого памятника русской истории свою лепту? Хотя бы для начала прислать по букету цветов на могилы Бунина, Коровина, Сомова, Ремизова, установить памятники на могилах молодых россиян—бойцов Сопротивления, погибших в гитлеровских застенках...
Тихо шелестят берёзы над русским кладбищем. Покачивает ветер колокола на звоннице. Пахнет сырой землей, ладаном, Россией. У всех нас она одна. (В. БОЛЬШАКОВ)
Несмотря на то, что проект "Родина на экране. Кадр решает всё!" не поддержан Фондом Президентских грантов, мы продолжаем публикации проекта. Фрагменты статей и публикации из архивов газеты "ПРАВДА". Просим читать и невольно ловить переплетение времён, судеб, характеров. С уважением к Вам, коллектив МинАкультуры.