Чайка летит над замёрзшей рекой, она бьет пощечины гордому воздуху.
Чайка кричит вниз, она хочет докричаться до стоящего на льду, кажется, что она матерится на него последними словами. Пропуская всю нецензурщину, из монолога чайки становится ясно, что она просит убрать ещё один из сотни фотоаппаратов, пытающихся остановить бреющий полёт чайки в одном ничтожном кадре, секундном зависании, лишённом хоть какого-то смысла, полнейшей неправдой, остановкой, паузой. Он крутит настройки, наводит фокус, снимает очередью, но все тщетно. Чайки нет ни в одном из кадров. Но ведь она есть, вот же она. Заткнись. И теперь уже он кричит ей в ответ, пытаясь пародировать ее, тщетно пытаясь. Кажется от его крика сейчас треснет лёд, и он уйдёт солдатиком вниз вместе со всем снятым. И какая-нибудь подводная Дева будет смотреть всё то, что он наснимал, в то время, как ледяные рыбы примутся за него, начав с глаз. А Дева будет смотреть на череду кадров с сине-ситцевым небом и плакать от этой свалившейся на неё красоты. Когда-то она мечтала, что непременно станет чайкой, когда вырастет. хвост вырос, но совсем не птичий, а зеркально-чешуйчатый, а крылья так и не прорезались, хотя легенда о покинувшей реку и устремившейся в небо рыбоптице ходила долгие годы. Я - чайка - говорила Дева, но все было не то, не то. Отбросив фотоаппарат в сторону, она принималась разглядывать затонувшего, доставала из мешочка, каким-то чудом державшегося на ее высокой груди, два переливающихся глаза-кристалла и бережно вставляла в пустые глазницы затонувшего. Затем следовали вспышки, бесконечная череда вспышек. Затонувший будто оживал и снимал глазами Деву, которая позировала перед ним в самых непристойных, диких позах. Все это продолжалось, пока не вернулся с подводной охоты ее муж, велевший отдать тело умершего на растерзание огромным морским конькам с кровавыми от бесконечной работы клыками. Она успела вынуть кристаллы из глазниц затонувшего, обагрив их двумя кровавыми слезами. Не больше.
Чайка летит над замёрзшей рекой, она бьет пощечины гордому воздуху и забывает о горе-фотографе. В какой-то момент ему становится нестерпимо жарко, ему кажется, что у него поднимается температура, и лед вот-вот затрещит под его ногами. Ему надо сваливать, секунда промедления и всё, но он хочет сделать ещё один кадр. Кто знает, может быть, этот кадр будет последним. Он крутит настройки, фокусируется и вновь снимает небо, о котором он вспомнит только когда выздоровеет. На том кадре запечатлена чайка, вонзающаяся штопором в синий лёд неба. Если присмотреться к ее глазам, может показаться, что их нет, глазницы пусты, как два заледеневших колодца без дна.
