Он смеётся, что от меня пахнет потом, но не деньгами
Резкий крик разорвал воздух.
— Ты просто не понимаешь! — воскликнула она, на грани срыва. — Мне надоела эта вечная нехватка! Я больше не могу притворяться, что у нас всё в порядке. Отцы моих подруг — владельцы бизнесов, у них крутые машины, шикарные каникулы. А я? Я должна молчать и делать вид, будто старая машина — это повод для гордости?
Часы пробили пять, выдернув меня из сна. Я тихо выбрался из постели. Внизу, на кухне, меня ждал заранее наполненный термос с кофе — забота ночного, более энергичного меня. Утренний я бы с этим не справился. Это не про порядок, это про выживание.
С тех пор как Марисия умерла в сорок два, нас с Зосей осталось только двое. Тогда ей было двенадцать, теперь шестнадцать — и связь между нами всё больше рвётся. О серьёзных разговорах осталось лишь воспоминание. Её постоянный спутник — телефон, мир касаний, кликов и наушников. Все мои попытки наладить контакт — «Как в школе?» — натыкаются на сухое «норм». А если проявляю заботу — вздох и «пап, ну хватит». Она возводит стены, а я всё больше становлюсь невидимкой.
— Как Зося? — спросил вчера Ромек на перерыве, пока мы сидели у контейнера.
— Хорошо. Учится, взрослеет… — ответил я с ноткой гордости, хотя внутри было пусто.
— Зося теперь подросток, да? Наверное, приходится отбиваться от поклонников! — усмехнулся он.
— Ха, не особо, — натянуто улыбнулся я. — В основном учёба… и бесконечная лента.
Ромек фыркнул:
— Ты слишком мягкий. У моей забираю телефон — и всё. Быстро учится слушать.
Я его уже не слушал. Только слабо улыбался. Что я мог сказать? Что иногда её холодное «оставь меня» заставляет меня передумывать даже начинать разговор? Что теперь она будто вежливая незнакомка?
Эти слова были как пощёчина.
Старенький «Опель» пару раз закашлял, потом нехотя тронулся с места. У меня к нему особое отношение — капризный, но всегда довозит. Зося, как обычно, сзади — будто в другом мире, хотя и в одной машине. В наушниках, взгляд приклеен к светящемуся экрану. Тишина в салоне была тяжелее утреннего тумана.
— Сегодня математика? — спросил я, пытаясь нарушить молчание.
— Не знаю, — резко бросила она.
У меня сжалось горло. Я снова уставился на дорогу. До школы оставалось недолго. Я остановился на нашей обычной улице. Зося уже тянулась к ручке двери, когда я заметил группу её одноклассниц. Смех, разговоры — полный контраст нашей немоты. Одна из девочек посмотрела на наш старенький «Опель» и скривилась.
— Мой отец — такой лузер, даже нормальную машину купить не может, — произнесла Зося, выходя из машины.
Меня охватила стужа. На секунду я застыл. Я молился, что ослышался. Но её слова были предельно ясны. Я сидел неподвижно, уставившись на руль, как будто в нём были ответы.
Её ярлык преследовал меня весь рабочий день. Руки механически выполняли задачи, но мысли крутились только вокруг её слов. Моя дочь. Моя Зося. Неужели она правда считает меня ничтожеством? Я в её глазах — просто неудачник?
Позже я попытался заговорить. Мы сидели за столом, она всё так же в телефоне.
— Зося… — начал я тихо. — Можно тебя спросить?
— Пап, я устала, — не отрываясь от экрана, ответила она.
Разочарование нахлынуло. Я молча встал, прошёл на кухню. Меня охватила потребность закричать. Или разрыдаться.
В ту ночь сон не пришёл. Я уставился в потолок, и воспоминания захлестнули меня. Зося в балетках, кружащаяся по кухне, будто принцесса. Зося, плачущая, цепляющаяся за ногу после падения. Зося, уютно устроившаяся на моём плече, с книжкой. Куда ушла та близость?
На следующее утро за завтраком я собрался с силами.
— Зося, нам нужно поговорить, — сказал я, сдерживая усталость в голосе.
Она громко вздохнула и отложила ложку.
— Ну?
— Вчера… у школы… — я начал почти шёпотом. — Ты сказала… сказала, что я лузер. И про машину…
— Боже, пап, можешь не начинать? — перебила она, закатив глаза. — Это была просто шутка. Никто не обратил внимания.
— Но я обратил, Зося. Потому что это было про меня.
— Все иногда говорят глупости. Мои подруги посмеялись, и всё… — пожала плечами.
— То есть… ты стыдишься меня? — голос дрожал от боли. — Стыдишься, что твой отец не ездит на крутой машине? Что не носит костюм?
Повисла тишина. Морозная, ледяная.
— Может быть… немного, — наконец произнесла она ровно. — Но это твоя вина, не моя.
Что-то во мне оборвалось.
С работы я ушёл пораньше. Слабая надежда — может, тихий семейный ужин. Но вместо этого — запах лапши быстрого приготовления. Из зала донёсся голос.
Я замер. Она говорила по телефону. Я не хотел подслушивать, но…
— Это просто кошмар, говорю тебе, — хихикнула она. — Мой отец — лузер. Всю жизнь на складе, без амбиций. Даже нормальный ноутбук купить не может.
Меня прошиб холод.
— Серьёзно. Когда я с ним в той развалюхе, хочется провалиться сквозь землю. Молюсь, чтобы никто не увидел. Может, если бы он не был таким ничтожеством, мама была бы жива…
Я остолбенел. Эти слова вонзались в меня, как ледяные иглы. Я хотел войти, заговорить — но не смог. Руки налились свинцом. Я вцепился в дверной косяк, как в спасение. Потом развернулся и вышел. Куртка осталась висеть, ключи, бумажник — неважно. Я ушёл ни с чем. Только с собой и грузом боли.
На улице прохожие кивали мне, но я был потерян в своём молчании.
Марисия бы знала, что сказать. Как поступить.
Вечерний Монреаль — запах бензина и резкий холод. Я брёл без цели, руки в карманах. Её слова звучали в голове: «лузер», «лузер». Это и есть я? Всё, что я отдал жизни — вот к чему привело?
Я сел на скамейку в пустом парке. Вдалеке гудел трамвай.
Я поднял глаза к небу. Никаких звёзд, только серые, мутные тучи. Наверное, как я сам — подавленный и незамеченный.
— Марисия… — прошептал я. — В чём моя ошибка?
Ответом был лишь холод.
В памяти всплыла сцена: мы втроём, едим мороженое. Зосе лет восемь, лицо в шоколаде, твой смех рядом. Её маленькая ладошка в твоей руке. А теперь она даже не смотрит мне в глаза.
Может… я был слишком мягок? Надо было быть строже? Но как я мог злиться на ту часть тебя, что осталась со мной?
— Пётр?
Я поднял глаза. Передо мной стояла Анка — старая знакомая с прежней работы. В шарфе, нос покраснел от холода, на лице лёгкая тревога.
— Всё в порядке?
Я покачал головой. Это было слишком тяжело.
— Что-то случилось?
— Мой мир немного сдвинулся, — выдавил я, пытаясь улыбнуться.
— Знаешь, Пётр… ты всегда был одним из самых добрых людей, которых я знала. Думаю, твоя дочь однажды это поймёт.
Утро прошло в тишине. Зося вышла у школы, не обернувшись. Словно и не было вчерашнего разговора. По пути домой «Опель» заглох. Я ударил по рулю — не со злости, а от бессилия.
Дома я нашёл старую коробку с фотографиями. Маленькая Зося в халатике детсада. Зося на санках, румяная от холода. Зося с Марисией, лепят неровного снеговика.
Столько улыбок. Столько моментов, когда казалось — это навсегда.
Если вы хотите читать больше интересных историй, подпишитесь пожалуйста на наш телеграм канал: https://t.me/deep_cosmos