Серёга втиснул ботинок в узкую щель между печкой и стеной предбанника. Старая щепка вонзилась в ладонь, когда он тянулся за веником. Домой вернулся только вчера — целых три месяца тайги выветривались из одежды, из волос, из-под ногтей, а запах дыма всё равно въелся так, что мерещился даже сейчас.
— Маш, ты где там? — крикнул он в приоткрытую дверь. — Топить буду!
Тишина. Только ветер гонял пожухлые листья по двору. Вернулся, называется. Даже не встретила толком. Сунул руку в карман — телефона не нащупал. В доме оставил, на зарядке.
Он провёл пальцем по деревянной полке. Три месяца вахты, зато денег привёз. Машка, конечно, обрадовалась купюрам больше, чем ему самому. Ничего, сейчас натопит баню, отогреется, отмокнет. Машка оттает. Всегда так — первые два дня как чужие, потом привыкают друг к другу заново.
Взгляд зацепился за голубое полотенце, висевшее на крючке. Протянул руку — аккуратно сложенное, явно не их. У них таких не водилось. Машка любила цветастые, с розочками, сам он предпочитал тёмные, чтоб не марались. А тут — голубое, с вышитыми корабликами по краю.
— Маш! — позвал снова, громче.
Скрипнула калитка. Машка шла через двор, прижимая к груди пакет из магазина. Ветер трепал её волосы, бросал в лицо. Она щурилась, отворачивалась. В тонкой куртке, замёрзшая.
— Чьё? — Серёга мотнул головой в сторону полотенца.
Она замерла на пороге предбанника, сразу поняла, о чём он. По глазам видно.
— А... — её правая бровь дёрнулась. — Это Светкино. Соседка забегала тут париться, когда морозы стояли. Тут печка лучше греет, чем у них. Помнишь, как ты её чинил? Вот, работает как надо.
Голос звучал ровно. Слишком ровно.
— Светкино, значит, — Серёга снял полотенце с крючка, помял в руках. — И часто она тут... парилась?
— Да несколько раз всего, когда совсем холодно было, — Машка отвела взгляд, сунула пакет ему в руки. — Держи, тебе купила. Твои любимые сушки. И пиво.
Пакет оттягивал руку. В горле пересохло.
— Одна парилась? — голос охрип внезапно.
Машка пнула валявшуюся щепку, поджала губы:
— Да ты что привязался? Со мной, конечно. Мы вдвоём ходили. А что такого-то? Не могли, что ли?
Серёга сам не понимал, почему его так зацепило это полотенце. Может, потому что раньше Машка терпеть не могла Светку. "Вертихвостка", — говорила. "Мужиков меняет как перчатки". А тут — вместе парились.
— Ничего такого, — буркнул он. — Просто странно.
— Странно ему! — Машка фыркнула, выхватила пакет обратно. — Ты на три месяца уезжаешь, а мне тут одной куковать. Думаешь, весело? Хоть с кем-то поговорить иногда хочется по-человечески! А ты припёрся и сразу...
Она не договорила, махнула рукой и пошла к дому. Серёга остался стоять, сжимая в руке голубое полотенце с корабликами.
В бане было жарко. Пар обжигал кожу, вениковый дух забивался в ноздри. Серёга лежал на полке, закрыв глаза, и вспоминал. Вот уже пять лет он мотается на вахты. Сначала по два месяца, теперь по три. Дом построили, машину купили. Вроде всё есть, а счастья нет.
Машка изменилась. Раньше встречала — кидалась на шею, не отлипала несколько дней. А сейчас... Будто чужие. И это полотенце с корабликами...
Пот заливал глаза. Он спустился с полки, облил себя холодной водой из бочки. Вышел в предбанник остыть. На лавке лежал телефон — Машка, видно, принесла. Мигал непрочитанными сообщениями.
Палец замер над экраном. Проверить? Не его это. Личное пространство, доверие... Но червячок сомнения уже точил изнутри. Он разблокировал телефон.
В сообщениях переписка с подругами, с мамой, с сестрой. Ничего особенного. И незнакомый номер. Открыл.
"Вечер прошел не зря. Давно так хорошо не было."
Дата — позавчера. День его приезда.
Серёга почувствовал, как немеет левый висок. Правая рука сжалась в кулак, а левая почему-то стала ледяной. Внутри всё обрывалось.
Машка... Его Машка... Пока он по сугробам за сотни километров от дома...
В голове вспыхивали обрывки фраз:
"Когда морозы были"
"Несколько раз"
"Что такого-то?"
Он набрал воздуха, будто перед нырком, и позвонил на номер.
— Алло, — ответил мужской голос после третьего гудка.
Серёга сбросил. Руки тряслись так, что телефон чуть не выпал. Мужик. Мужик!
Он вылетел из предбанника, не одеваясь, в одном полотенце. Холодный воздух обжёг кожу, но жар внутри был сильнее. Ворвался в дом, грохнув дверью.
— Кто он?! — рявкнул с порога.
Машка стояла у плиты, помешивала что-то в кастрюле. Повернулась, брови взлетели вверх.
— Ты что, голый по двору? Совсем сдурел?
— Кто этот мужик? — Серёга тряс телефоном перед её лицом. — Который благодарит за "вчерашний вечер"? Тот, который парился с вами в бане, когда были морозы? Тот, чьё полотенце там висит?
Машка застыла. Ложка, которой она мешала суп, замерла в воздухе. Несколько капель упали на пол.
— Ты в моём телефоне копался? — тихо спросила она.
— Да какая... — он осёкся, подбирая слово, которое можно произнести. — Какая разница! Ты мне изменяешь, а я должен о твоём личном пространстве беспокоиться?
В кухне повисла тишина, нарушаемая только бульканьем супа. Машка медленно положила ложку на подставку. Странно, но она не кричала. Не оправдывалась.
И отвернулась к плите. Как будто разговор окончен.
У Серёги внутри всё клокотало.
— И это всё, что ты скажешь? "Одевайся"?! Я тут узнаю, что ты... — он задохнулся от возмущения, — а тебе лишь бы я не простудился?
Машка повернулась, вытирая руки о передник. Лицо застывшее, только подбородок едва заметно дрожит.
— Серёж, — сказала она тихо. — У тебя два варианта. Либо ты сейчас идёшь одеваться, а потом мы спокойно разговариваем. Либо ты продолжаешь орать, и я ухожу. Насовсем. Выбирай.
Что-то в её голосе заставило его остановиться. Он развернулся и вышел, громко хлопнув дверью.
Одевшись, Серёга сидел в предбаннике и курил одну за одной. Злость ещё бурлила, но уже утихала, сменяясь тупой болью где-то под ребрами. Неужели правда? Его Машка... Всё оказалось враньём?
Скрипнула дверь. Она вошла, неся поднос с двумя чашками. Поставила рядом с ним на скамейку, села напротив.
— Чай. Остынь и выпей.
Серёга хмыкнул:
— Остыть? Забавно это слышать от тебя.
Машка глубоко вздохнула.
— Я не изменяла тебе, — сказала она просто. — Никогда. Ни с кем.
— А сообщение? А полотенце? — он горько усмехнулся. — За дурака меня держишь?
— Это полотенце действительно Светкино. Мы действительно ходили в баню, когда были морозы. У неё дома печка сломалась.
— А сообщение? — Серёга стиснул зубы.
Машка отвела взгляд:
— Сообщение от Николаича.
— От какого ещё Николаича?
— От строителя. Пойдём покажу.
Серёга, помедлив, поплёлся за ней. Они прошли через двор к сараю. Машка открыла дверь, щёлкнула выключателем.
В углу стояла детская кроватка. Недособранная, с инструкцией и разложенными инструментами рядом.
— Что это? — тупо спросил Серёга.
— Кроватка, — Машка скрестила руки на груди. — Я заказала её, когда узнала. Николаич помогал собирать. Вчера приходил, не закончили. Я хотела сюрприз сделать, когда ты вернёшься.
Серёга почувствовал, как земля уходит из-под ног.
— Узнала что?
— Что беременна. Десять недель уже.
Серёга опустился на корточки, прямо на земляной пол сарая. В голове всё перемешалось.
— И ты... ты не сказала мне, когда я приехал? — только и смог выдавить он.
— Я хотела дождаться, пока ты отдохнешь с дороги. Хотела красиво всё сделать. А ты... — её голос дрогнул. — А ты сразу решил, что я... что я...
Она не договорила, отвернулась.
Серёга смотрел на недоделанную кроватку, и что-то переворачивалось внутри. Ребёнок. У них будет ребёнок. А он... что наделал?
— А Светка? — спросил он тихо. — Её полотенце?
— Она помогала мне, когда мне было плохо в начале. Тошнота, слабость. Иногда тут оставалась, когда я совсем расклеивалась. Полотенце забыла.
В сарае повисла тишина. Только ветер шуршал по крыше.
— Я... — начал Серёга и осёкся, не зная, что сказать. Все слова казались пустыми, никчёмными.
Машка стояла у стены, обхватив себя руками, будто ей было холодно. Тонкая, хрупкая. С их ребёнком внутри. А он наорал на неё, обвинил...
Серёга медленно поднялся, подошёл к кроватке. Провёл пальцем по светлому дереву. "Отец", — подумал он, и это слово ударило под дых сильнее, чем любое другое.
— Маш, — позвал он тихо. — Иди сюда.
Она не двигалась, смотрела исподлобья. Она сделала шаг, другой. Остановилась на расстоянии вытянутой руки.
— Прости меня, — прошептал Серёга, чувствуя, как что-то горячее поднимается к горлу. — Я... я такой дурак.
Машка молчала, но её подбородок снова задрожал. Глаза наполнились слезами.
— Я же скучала, — тихо сказала она. — Три месяца одна. С этой тошнотой, с этими страхами... А ты первым делом... такое подумал.
Серёга шагнул ближе, осторожно коснулся её плеча. Она не отстранилась.
— Боялся потерять, — хрипло сказал он. — Всегда боялся. Что найдёшь кого получше, пока меня нет. А теперь... — он посмотрел на кроватку. — Теперь тем более страшно.
Машка вдруг фыркнула, хотя глаза всё ещё были мокрыми:
— "Кого получше"? Ты себя слышишь? За пять лет так и не понял, что ли?
Серёга смотрел на её лицо, на чуть припухший нос, на дрожащие ресницы. Его Машка. С их ребёнком.
— Понял, — прошептал он. — Сейчас точно понял.
Он неловко обнял её, привлек к себе, чувствуя, как она напряжена. Но через мгновение она обмякла, уткнулась лицом ему в грудь.
— Я больше не поеду, — сказал он тихо. — Найду что-нибудь здесь. Не оставлю вас.
Он почувствовал, как Машка качнула головой.
— Не надо так сразу. Подумай сначала. Всё равно ещё семь месяцев...
— Не поеду, — твёрже повторил он. — Хватит. Насмотрелся, как другие... проглядели всё. Опомнились — а уже поздно.
Сердце стучало где-то в горле. Он гладил её по спине, чувствуя, как постепенно тает лёд, который намёрз между ними за эти месяцы. За годы.
— Пойдём в дом, — прошептала Машка. — Холодно тут.
Они вышли из сарая, и Серёга аккуратно прикрыл дверь. Во дворе уже смеркалось. Из приоткрытой двери бани всё ещё струился тёплый воздух, смешанный с запахом берёзовых веток.
На крючке в предбаннике висело голубое полотенце с корабликами. Серёга посмотрел на него, и внезапно покалывание пробежало по затылку. Страх. Стыд. Благодарность. Радость. Всё мешалось в нём, превращаясь во что-то новое, чему он ещё не знал названия.
— Надо будет Светке полотенце вернуть, — сказал он, когда они подходили к дому.
Машка молча кивнула и крепче сжала его руку.
А в предбаннике на скамейке остывал чай в двух чашках, который они так и не выпили.