Пальцы дрожали, словно крылья испуганной птички. Экран телефона светился, отражая тревожное сияние в моих глазах. Десять дней молчания. Десять дней после нашего единственного свидания с Аркадием.
Мне 50 и мне нечего терять. Я должна выяснить, почему он исчез без следа, почему за эти десять дней не было ни строчки, ни звонка.
Сообщение было легким, почти игривым: «Привет, Аркадий! Как дела? Надеюсь, ты не обзавелся семьей и целым выводом хомячков. Если все хорошо, может, кофе когда-нибудь?»
Я выбрала именно эту лёгкость, надеясь, что она пробьется сквозь ледяную стену молчания и заставит его отреагировать. Через минуту появились две галочки на экране – сообщение доставлено. Началось невыносимое ожидание.
Я не могла сидеть на месте. Сердце колотилось, будто бешеная птица билась в клетке. Мне нужно было развеяться, и я решила выйти на короткую прогулку. И вот, возле подъезда… Перед моими глазами возник Аркадий. Мой Аркадий, из того самого свидания, которое словно растворилось в тумане времени. Кошмар наяву! Краска залила мое лицо, уши горели, я чувствовала себя полной идиоткой.
Он был небрит, от него пахло алкоголем, одежда была мятой, но… он был в идеально чистой, блестящей обуви. В этом контрасте был какой-то трагикомизм. "Все понятно, – пронеслось в голове. – Запойный алкаш".
Его голос, тихий и грустный, разрушил мои поверхностные выводы. "Простите… У меня… мама умерла. Скоропостижно. Сегодня девять дней."
Слова ударили по мне, как град. Все внезапно стало понятно. Невесело, невесело… Я выразила соболезнования, и мы заговорили. Он рассказывал о маме, о том, как тяжело ему сейчас, как все эти десять дней прошли в каком-то оцепенении.
Я слушала, ощущая смесь сочувствия и глупого стыда за свое легкомысленное сообщение, которое он, вероятно, еще не прочитал. Десять дней он молчал, сражаясь с горем, а я… я строила догадки, представляла себе всевозможные сценарии, и вот он, совершенно неожиданный, и одновременно объяснимый.
Вдруг ему позвонили. Он извинился, отошел на пару шагов и заговорил по телефону. Я стояла, ожидая, переживая одновременно сочувствие к нему и стыд за себя. Моя наивная попытка взбодрить его, мое веселое сообщение… как все это выглядело сейчас, на фоне его горя?
Вернувшись, он сказал: "Я сам хотел написать… Думал о вас…"
Его слова, сказанные тихо и с какой-то неопределенной надеждой, были неожиданными и немного трогательными. Я сказала еще несколько теплых слов сочувствия, и предложила пройтись, подышать воздухом.
Мы шли молча. Говорить не хотелось. Весна владела природой, деревья распускали почки, воздух пах талой землей и приближающимся летом. На душе было странно спокойно, несмотря на всю абсурдность ситуации. Я нашла его. Нашла в трауре. Мы шли и отогревались в неожиданной близости, рожденной горем. Было что-то невыразимо грустное, но и красивое в этом молчаливом весеннем шествии. Десять дней молчания разделили нас, а смерть его матери неожиданно соединила.
