Лёшка жил на окраине небольшого провинциального городка со своими родителями и двумя сёстрами. В семье он был средним ребёнком. Старшая сестра оказалась сводной, с ней у Лёшки была разница в возрасте аж в шесть лет. Она же была ему и нянькой. Он её так и называл с самого детства. А она в свою очередь и именно она повлияла на выбор имени данного её младшему и любимому братику. Скорее всего, потому, что в шесть её лет родители нашли в капусте для неё «живую игрушку», в отличие от тех магазинных, которые сидели и молчали в углу. Она любила его больше всех на свете, кормила, гуляла с ним и укачивала. Особое удовольствие ей доставляло стирать испачканные цветом детской неожиданности подгузники и ползунки.
Отец с матерью были обыкновенными советскими родителями, ничем не отличавшимися от всех остальных родителей того времени. У Лёшки, как вы уже успели заметить, была ещё и младшая сестра. Лёшка был старше её на целый год. Когда малыши немного подросли, то Няне приходилось их частенько растаскивать по углам. В отличие от Лёшки младшая сестра оказалась более сообразительной. Она никогда не упускала возможности отстоять то, что принадлежит по её мнению ей и только ей. Даже то, что ей и не принадлежало, она не упускала возможности присвоить себе.
Лёшка с самого детства был мальчиком брезгливым. Он терпеть не мог, когда у младшей сестры из носа текли бело-зелёные сопли. Она же вместо того, чтобы их вытереть, с особым искусством умудрялась подпирать их языком, чтобы они не попадали в рот.
Когда мать кормила детей, то рассаживала их по противоположным сторонам обеденного стола во избежание неприятных столкновений. В семье все знали, кто может спровоцировать конфликт. Съев как можно быстрее то, что было самым вкусным. Авкусным самым в тарелке супа было, конечно же, мясо. Младшая сестра, улучив момент, когда мать отвернётся, молниеносно запускала свою пятерню в Лёшкину тарелку, мигом вытаскивая всё самое вкусное по её мнению. Это стремление не останавливало её даже перед тарелкой с горячим «супом на колёсиках», который так любил Лёшка. Это был гороховый суп. Брызги супа во все стороны, испачканный стол и всё что на нём. А также стены и пол никак не останавливали младшую сестру в своём порыве. Лёшка орал, старался дотянуться через руки матери и врезать обидчице, ругался по своему и, оставшись голодным, уходил из кухни. Конечно, родители наказывали непутёвую дочку, даже били и ставили в угол, но всё это было бесполезно. В следующий раз повторялось то же самое. Попробовав пару ложек из своей тарелки, она пятернёй своей устремлялась в чужую за самым вкусным по её мнению куском. В отместку за то, что сестре иногда не удавалось стащить очередной кусок из чужой тарелки, она могла и укусить. Да, укусить. Подкрадётся так вот когда Лёшка и не ожидает и просто укусит. А если Лёшка и побьёт её, то она начинала так орать… Попробуй докажи, что она первая укусила. Тогда приходилось стоять в углу. Он сам не знал заслуженно или не заслуженно.
Поход по магазинам с тремя детьми для матери всегда был каторгой. Няня была старшей, поэтому уже умела стесняться. Иногда ей было так неудобно перед окружающими людьми, что она делала вид, будто она одна в магазине. Пришла одна, но не с ними.
Лёшка просил мать: - «Мам, ну купи машинку, ну купи». Машинка маленькая, игрушечная совсем стоила недорого, но матери нужно было купить для детей главное. На всё второстепенное она не обращала внимания. Лёшка не унимался. Ему почему-то очень хотелось эту маленькую гоночную машинку. Да и стоила она не дорого совсем.
- «Хочу беляш, хочу». Просила младшая сестра, продолжая дёргать мать за подол платья, после того, как она ещё минуту назад, проделывая то же самое, только с другой стороны, просила мать дать ей пить. Пить, конечно же, лимонад за двадцать восемь копеек. Он был такой вкусный и с пузырьками. Пузырьки потом катились обратно. Старались выскочить через нос и рот.
- Младшая сестра продолжала дёргать мать за платье, потихоньку начиная хныкать. Опасность заключалась в том, что после этого она могла и укусить прямо за ногу, значительно выше колена, как раз почти на уровне пояса. Мать уже и не знала, кому первому ответить на его вопрос.
- «Если машинка стоит пятнадцать копеек, то я куплю её тебе»: - говорила она сыну. «Но если шестнадцать, то покупать не буду. Понял?»
- «Понял»: - опустив голову, ответил Лёшка.
- «Пошли»: - скомандовала мать. Она развернулась в сторону магазина «Центральный», где продавались игрушки, и порывистым движением взяла Лёшку за руку. Может быть, поэтому младшая сестра и не успела укусить мать за ногу выше колена. Она увидела, как мать развернулась и пошла. С досады ничего не оставалось, как только реветь. С досады, что ей отказывают купить беляш или с досады, что не удалось укусить, это было не важно. Ревела она по каждому поводу. Именно не плакала, а ревела. Плачут с обиды, а ревут, когда таким образом чего - то добиваются. В такие моменты достижения своей цели, у младшей сестры слёзы, слюни и сопли текли одновременно. Все это великолепие струями стекало на парадно - выходное платье. При этом она стояла на тротуаре и даже не пыталась двинуться в сторону матери и брата. Прохожие, дяди, тёти и дети обходили её, стараясь не задеть, чтобы не упала или чтобы не испачкаться. Мать остановилась, развернулась, держа заруку сына и пошла обратно. Подошла к дочери, взяла и её за руку, опять развернулась и они вместе пошли в сторону магазина. Вытирать всё то, что течёт на платье, было бесполезно, пока сестра не успокоится. Перед самым магазином стоял лоток. Продавщица торговала чем-то вкусным.
- «Хочу беляш, хочу, купи-и-и»: - закричала младшая сестра не переставая реветь. Матери ничего уже больше не оставалось, как уступить в этой просьбе. Там же продавались и сочники, такие вкусные с творогом.
- «Хочу сочник, ма-а-м, купи-и-и»: - послышалось с другой стороны.
- «И того и другого, всё по три»: - выдохнула мать, отсчитывая деньги продавщице. Теперь можно было вытереть сопли младшей сестре.
Машинка досталась Лёшке, она действительно стоила пятнадцать копеек, а не шестнадцать.
Отцу всегда было некогда. Он был добытчиком. Работал и днём и ночью и дома и на работе. И почему-то всегда и везде не успевал. Всё ему хотелось объять необъятное. Всю свою жизнь, весь смысл её он видел в работе. Он даже говорил: - «Вот я как-то подумал, а что если вся работа закончится когда-нибудь? Чё ж я тогда делать буду?». Если он уходил в отпуск, то обязательно через несколько дней за ним приезжали и просили выйти на работу. И он всегда выходил. Ему всегда было дело до общего дела, только не всегда до Лёшки. Отец Лёшкин никогда не ездил на море по путёвке или просто так, ни в дома отдыха, ни в санатории. Отдыхать он просто не умел. Он даже не играл с сыном в шахматы, когда тот уже вырос и начал ходить в школу. А Лёшка, между прочим, в голове, в мыслях держал ходы на шахматной доске. И за белых, и за чёрных. Он частоиграл сам с собой. Выигрывал и проигрывал сам за себя. Ему чего-то не хватало, но он не знал чего.
Где-то там, в груди иногда что-то сжималось, отчего руки и ноги становились деревянными. Непреодолимая тоска надавливала на него как железобетонная плита. Даже слегка подташнивало от такого непреодолимого состояния. Он не знал, что делать и как это всё объяснить. Да и кому? В такие моменты его жизни, он становился упрямым.
Солнечным весенним утром Лёшка вышел на веранду старого саманного дома, в котором они жили. Тепло. Школьный ранец за плечами. До школы пятнадцать минут ходьбы. Лёшка надел ботинки, завязал шнурки. Осталось только выйти за калитку. Вдруг он остановил свой взгляд на отце. Отец с самого раннего утра приехал на грузовой машине и привёз доски. Ему нужно было их разгрузить и быстрее как всегда ехать на работу. Он занимался разгрузкой. Ему как всегда было некогда. Лёшка встал и почему-то не мог идти. Отец обратил на него внимание. Оторвался от работы и спросил: - « Ты чего стоишь? Давай, давай, а то в школу опоздаешь». Но Лёшка продолжал стоять. Что-то опять защемило, он не мог объяснить этого. Отец подошёл, присел напротив него, слегка обнял.
- «Ну, ты чего? Давай, а то опоздаешь». Отец тут же встал и пошёл разгружать. Он торопился. Эх, если бы он не ушёл, а посидел рядом ещё хоть немного, вот так вот рядом и просто о чём-то поговорил. Всё равно о чём. Но с ним, с Лёшкой, было бы всё иначе. Лёшка продолжал стоять. Отец уже из кузова машины крикнул: - «Ну и стой».
Отец уехал, Лёшка так и остался стоять. Так он и простоял до того времени, когда обычно приходил из школы. Что случилось, он не объяснил никому, даже матери.
Хозяином в доме была мать. Она и руководила хотя бы по той простой причине, что всегда была на руководящей работе. Она и распределяла где что посадить и сколько, что купить и кому. Все денежные поступления всегда были в её руках. Так всем было проще. Ботинки и одежду Лёшке тоже покупала мать. Всё продумывалось ею всегда заранее и покупалось при случае и на вырост. Специально она никогда не бегала по магазинам. Всегда всё делала с чувством, с толком и расстановкой. Она не затрачивала лишних усилий, потому, что умела думать. Так ботинки и одежду Лёшке она покупала на три года вперёд, если представлялась такая возможность. Всё потому, что он был не прихотлив ни к одежде, ни к еде. В отличие от младшей сестры он бы не сказал, что носить это не будет, потому, что не модно.
Место, где проживало это счастливое семейство, представляло собой крайний квартал улицы. От начала его и почти до середины занимала лесоторговая база. Конец квартала с окончанием самой улицы упирался в топливные городские склады с углём. Здесь было две дороги, с одной стороны частных домов и с другой. Посередине пролегали железнодорожные рельсы, по которым неустанно, в любое время суток мотался туда- сюда маневровый тепловоз. Он подтаскивал вагоны с углём к топливным складам под разгрузку, а оттуда оттаскивал пустые. Работы ему хватало. То же самое он проделывал и с пиломатериалами на лесоторговой базе. Когда на базе не хватало места, то вагоны с брёвнами разгружали прямо на улице, но только с одной стороны железнодорожного полотна. С той стороны, что ближе к Лёшкиному дому. Внутри поваленных друг на друга брёвен всегда можно было найти ходы. А особенно под теми, что лежат долго. Там мальчишки устраивали себе даже небольшие пещерки, где прятали «оружие и боеприпасы». Там же они играли в войну и в прятки.
Девчонки обычно в такие игры не играли. Они часто выпрашивали у машиниста ветошь, которой протирают тепловоз. Он всегда одаривал девчонок с лихвой связками всяких лоскутков разного цвета. Тогда девочки собирались стайками на чьей-нибудь лавочке возле дома и наряжали кукол. После этого как обычно играли в дочки-матери, часто копируя разговоры, происходящие в их семьях. Одним словом тренировались жить как взрослые.
В школе Лёшка учился хорошо, и даже поначалу был отличником. Он вообще не понимал, зачем учительница заставляет писать какие-то чёрточки с наклоном и отдельные буквы. Неужели их нужно учить? Он почему-то никогда не задумывался над тем, что нужно уметь читать. Он просто брал и читал. Нет, не быстро, но и не так как большинство его одноклассников. Когда мать спрашивала; сделал ли он уроки, он говорил, что сделал. Всё равно их никто никогда не проверял. Стихотворения он не учил. Главное успеть его прочитать два, три раза, пока учительница не вызвала к доске. Или послушать как отвечает кто-то. После этого можно было смело выходить к доске.
Учительница Татьяна Дмитриевна Латышева, которая преподавала все предметы с первого по третий классы, его хвалила. Она ставила пятёрки красными чернилами в его тетрадь. Особенно большие цифры пять красного цвета она ставила перед тем или для того, чтобы показать всему классу. В такие моменты, сидя за учительским столом своего класса на втором этаже возле окна, она, не скрывая эмоций, вытягивала руку вперёд и вверх, чтобы всем лучше было видно. С большим удовольствием она ставила в пример всем одного из лучших учеников.
Это был человек старой советской закваски. С такими как Татьяна Дмитриевна, можно и нужно было строить коммунизм, в свете решений очередного съезда КПСС, где руководящей инаправляющей силой советского общества была и оставалась действующая на все времена коммунистическая партия.
Однажды во время осенних каникул, Лешка с одноклассниками и друзьями по родной улице решили пойти в кино. А куда было ещё ходить в каникулы? Не в театр же, которого отродясь не было. С горки не покататься, грязь кругом, на велосипеде не погонять уже холодно, да и опять же грязно. Дома все дела переделаны, уроки учит не надо. Можно просто сходить в кино за 10 копеек, поесть мороженое за 15 копеек и поболтаться по центру города, до которого всего-то минут 40 ходьбы. Лёшке мать всегда давала 25 копеек: 10 – на кино и 15 – на мороженое. Она считала, что больше и не нужно. А Лёшка никогда и не просил.
Братья Воробьёвы жили на противоположной стороне улицы. Стоило выйти со двора, перейти через железнодорожные пути, и вот они, братья Воробьевы. Лёшке всегда хотелось назвать их не Воробьёвыми, а Воробушкиными, уж больно маленькие были эти близнецы. Вот если бы из них двух сделать одного, то как раз получился бы полноценный (в смысле роста) Лёшкин одноклассник. Ведь старший брат – то у них, вон какой длинный.
Няня дразнила Лёшку, называя его воробушкиным папой. Так они шли втроём, Лёшка в середине, а братья по сторонам шлёпали по лужам и болтали кто о чём, рассказывая друг другу всякую дребедень. Почему Лёшка шёл посередине? Так это очень просто объясняется. Братьям надоело слушать только друг друга, тем более, что мало кто мог их различить, да и Лёшка путался. А здесь всё ясно: Серёжка – слева, Юрка – справа. Да и братьям было интереснее рассказывать что-то своё кому-то, а не самому себе, ведь они же близнецы, так похожи друг на друга, что и мысли-то у них одинаковые.
После кинотеатра друзья направились в киоск «Мороженое», что на противоположной стороне. Тётенька, хозяйка киоска так вкусно накладывала белое сливочное мороженое обыкновенной ложкой в хрустящие стаканчики, что у всех стоящих в очереди детишек невольно как у собаки Павлова выделялась слюна условного рефлекса. Это было удивительно вкусное мороженое, такого мороженого Лёшка никогда уже больше нигде не едал. Мальчишки шагали по центральной улице, хрустели, откусывая стаканчики и, причмокивали наивкуснейшим мороженым. Потом они качались на качелях и крутились на карусели в центральном парке, где стоит памятник Ленину. Качели и карусели были обыкновенные. Если бы не мальчишки, то эти приспособления для детского развлечения так и стояли бы нетронутыми в полузаброшенном парке. Других развлечений не было. Нагулявшись вдоволь, друзья направились в сторону дома. Но когда они проходили мимо магазина «Колобок», откуда доносился запах свежевыпеченного хлеба, каждый испытал желание откусить горбушку белого хрустящего каравая. Это был настолько вкусный хлеб. Он выпекался из твердых сортов пшеницы и весь такой громадный стоил дорого 60 копеек. На него можно было нажать рукой сверху и отпустить. Он поднимался, принимая свою прежнюю форму. Но таких денег у ребят не было, и они решили скорее вернуться домой. Действительно, хотелось есть, даже желудки своим урчанием говорили об этом.
Вдруг Лёшка, никому ничего не говоря, повернул в сторону магазина. Поднялся по ступеням и скрылся за массивными дверями. Здесь, в самом магазине, вход к полкам, на которых были разложены все хлебобулочные изделия, находился справа, а касса слева. Тот, кто хотел что-то купить, выбирал себе сам, складывал в авоську или сумку и проходил к кассе. Но у Лёшки денег не было, а есть так хотелось. Он остановил свой взгляд на маленьких булочках с аппетитной хрустящей корочкой по 4 копейки. Они были так привлекательны и дешевле всего остального. Лёшка спокойными движением взял булочку и не спеша, так, чтобы никто не видел, положил её в карман. После этого, так же спокойно, не торопясь, он покинул магазин. Никто даже внимания не обратил на невзрачного мальчишку. Даже если тётенька на кассе и заметила бы у Лёшки неоплаченный товар, то, скорее всего, пожалела бы пацана. Ведь у самой такой же и тоже есть хочет. Да и не весь же товар продаётся. Остаётся на прилавке, черствеет, куда-то же его потом увозят, а может и выбрасывают в кормовые отходы для скотины.
Лёшка вышел из магазина. Поделился с друзьями, разломав булку на три части. Сам с удовольствием откусил эту хрустящую ароматную вкуснятину. Он не обращал внимания, как ели свою долю братья-близнецы. Они шагали домой, шлёпая по грязным улицам частного сектора, где даже дома и заборы были забрызганы грязью от проезжающих по раздолбаным дорогам и бесконечным лужам грузовых машин.
Закончились каникулы, и первый же учебный день принёс такой сюрприз Лёшке, от которого он не сразу и даже не за один год смог оправиться. Первый же урок начался необычно. Татьяна Дмитриевна вопреки всем правилам приветствия учеников и напутствия на очередную учебную четверть вызвала Лёшку к доске.
- Дети! – торжественно-скорбным голосом произнесла она. – В то время, когда советские дети у нас в Советском союзе живут лучше других детей во всём мире. Когда нашим советским детям дано всё для их благополучия благодаря коммунистической партии Советского союза и лично Л.И. Брежнева, ваш одноклассник совершил страшный поступок – он вор. Он своровал в магазине булочку. И если бы не братья Воробьёвы, то об этом никто бы не узнал и он, - она показала пальцем на Лёшку, - продолжал бы безнаказанно и впредь воровать.
Она в подробностях рассказала то, что случилось в тот день после кинотеатра. Оказывается, братья Воробьевы пришли в школу пораньше, чтобы успеть выложить всё учительнице. Потом она вызвала братьев тоже к доске и они поочередно, а где и перебивая друг друга рассказали всё, что знали по данному вопросу. Лёшка не мог ничего возразить, да и не хотел. Слишком сильный был напор в его сторону, да и весовые категории были разными. Просто потому, что Татьяна Дмитриевна была непререкаемым авторитетом и если она сказала своё слово, то никто больше не мог спорить. Это легче, было принять как аксиому. Лёшке даже ничего и говорить не нужно было. Всё было и так сказано. Конечно, он мог просто сказать, что всё это наговоры и такого не было. Мог закатить истерику, пригрозить родителями, что они придут и разберутся. Ничего хорошего нет в том, что он не стал врать. Лучше было бы соврать и отказаться от обвинений в его сторону. Может быть, он так бы и сделал хотя бы потому, чтобы братьям-близнецам не повадно было стучать на своих. Лёшка и подумать не мог, что вот такие обороты могут быть в его жизни. Всё конечно же так, но было бы всё по-другому, если бы он чувствовал за собой защиту хоть какую-то. А кто может защитить ребёнка кроме родителей? Если бы Лёшка думал именно так…
Его беда была ещё в том, что он считал себя взрослым. Так прошёл первый урок. Дети пошли на перемену. Лёшке было приказано стоять. Он стоял, опустив голову. В тот момент он думал еще о том, что ждёт его дома. Он не знал, что Татьяна Дмитриевна уже позвонила его матери в Краеведческий музей, где та занимала должность директора. Он не до конца ещё мог осознать то, что с ним произошло.
Второй урок продолжился тем же. Братья Воробьёвы рассказали о том, что они часть булочки взяли у Лёшки, но не ели, а покрошили птичкам по дороге домой так, чтобы Лёшка этого не видел.
Весь класс, а это почти 30 человек, начали потихоньку скучать. Слушать одно и то же надоело. Татьяна Дмитриевна преподаватель со стажем умела держать дисциплину. Её считали строгой, но справедливой учительницей. Этот первый школьный день после каникул она превратила в день знаний. Она приводила примеры из жизни, вспоминала, как они во время войны жили, как родители, она сама, делали всё для фронта и ковали победу в тылу. А такие вот как Лёшка были ворами и предателями Родины.
Закончился второй урок. Лёшка по-прежнему стоял. Дети проходили мимо, скакали по классу во время перемены, но к нему никто не подходил. Что с них взять, они же ещё дети, они ведь только во втором классе?
Из параллельного класса забегали и заходили такие же дети, посмотреть на вора. Они тоже обо всём узнали. Узнали и молоденькие учителя из соседних классов и тоже заходили, но не так в открытую, а как бы невзначай. Ведь Татьяна Дмитриевна была непререкаемым авторитетом. А им, видимо нужно было перенимать опыт у старшего поколения, чтобы потом, когда-нибудь быть тоже непререкаемым авторитетом у подрастающего поколения.
Уроки продолжались, но Лёшка уже больше не разделял их на перемены, он просто стоял, постепенно начиная верить, что он есть тот, как о нём говорят. Ему стало очень стыдно. Он себя ненавидел за то, что он вор и предатель. Он просто был старше.
Он даже не мог поднять головы и посмотреть на ту девочку, которая ему нравилась. Он думал о ней чаще, чем о ком-то другом. Это была она - Света Никольская. Ведь она знает теперь, какое преступление он совершил. Она так же со всеми осуждает его. Лёшка готов был умереть. Братья-близнецы догадывались, что Лёшка к ней неравнодушен. Они и сами были неравнодушны к ней.
Так закончился первый учебный день после каникул. Должно быть, что он был очень познавательным для подрастающего поколения школьников. Лёшка так и простоял весь день, сначала у доски, а потом ближе к углу, чтобы не загораживать школьную доску. Это случилось на последнем уроке, когда учительница сама устала и решила перейти к занятиям.
После занятий в школе, дети обычно кучками возвращались домой. Лёшка шёл один. Никто не захотел с ним вместе идти.
Дома Лёшка сначала накормил собаку, потом дал сена кроликам. Клетки с кроликами стояли под навесом на заднем дворе. Их было несколько. Сколько самих кроликов, никто и не знал. Они сами себе рождались. Потом Лёшка налил им воды и насыпал пшеницы в кормушки.
Мясо кроликов Лёшка не ел. Ему было их жалко. Да, он видел, как отец убивает кролика. Держит одной рукой за уши, при этом кролик просто висит, и дрыгает лапами, а другой рукой чем-то тяжёлым бьёт кролику по затылку. После этого из носа течёт кровь. Кролик какое-то время дёргается, потом затихает. Отец делает надрезы в задних лапах и вставляет в них палку. Так кролик висит на палке вниз головой. Убитого кролика отец подвешивает на этой палке повыше, чтобы удобно было снимать шкуру и разделывать. Для Лёшки эта процедура была неприятна, поэтому он старался уйти и не смотреть. Конечно же, мать обманным путём подкладывала Лёшке крольчатину, выдавая её за курицу.
Потом Лёшка принёс ведро запаренного вместе с очистками комбикорма и вывалил в колоду свиньям.
Их как всегда покупали по две каждую весну, откармливали до нового года, а потом уже резали. Лёшка каждый год помогал держать в таких случаях ноги свинье, когда дядя Петя, друг отца, вонзал острый длинный нож под левую подмышку свинье. Онпытался попасть в сердце. Если сразу попасть не получалось, то дядя Петя тыкал нож в разные стороны по самую рукоятку, не вынимая его из свиньи. Свинья визжала так, что у Лёшки потом ещё долго звенело в ушах. Перед тем как приступить к этому процессу, отец со своим другом, дядей Петей выпивали почти бутылку самогона. Куда же деваться? Так жили многие в то время. А скотину для того и держат, чтобы потом её убивать и есть.
Лёшка помогал разделывать свинью с самого детства. Он умел разжечь паяльную лампу и смолить тушу. Он скоблил тушу ножом, обмывал горячей водой на двадцати пяти градусном морозе. Он вычерпывал кружкой кровь и наливал её в трёхлитровый бидон из-под молока. Он помогал разрезать тушу на части и носить куски мяса в кладовую.
Как только Лёшка управился с хозяйством, пришёл черёд и самому поесть. Он вытащил из холодильника кастрюлю с супом, налил в металлическую миску и поставил на газ. События первого учебного дня не выходили из головы. В груди защемило что-то. Страха никакого не было. Да, будут ругать. Может быть, отец будет даже пороть ремнём. Но, ни это тянуло за душу, а какая-то пустота. Почти смертельное ощущение одиночества и бездонной пустоты. Суп кипел, булькал, но есть не хотелось. Лёшка выключил газ и пошёл во двор.
Мать вернулась с работы. Она, как и Татьяна Дмитриевна тоже не могла поступить иначе. В прошлом она закончила педагогический институт и долгое время, так же как и Татьяна Дмитриевна работала в школе учительницей. А в данный момент как коммунист, как человек, занимающий руководящую должность, она не могла поступить по-другому. Она говорила долго. Лёшка молчал. Всё, что было сказано, он не особо мог запомнить. Но фразу матери: - «Мой сын вор», Лёшка запомнил на всю жизнь.
Вечером приехал с работы отец с каким-то мужиком. Они сидели в зале за столом, ужинали и пили самогон. Таким образом, они отмечали какое-то событие. Лёшка знал, разговор с матерью – это ещё не конец всем разбирательствам. Впереди его ещё что-то ждёт. Он, конечно, надеялся, что мужик уйдёт поздно, а сам он к этому времени будет уже спать. Но он ошибся. Мужик ушёл поздно, но спать Лёшке не пришлось.
Отец отличался тем, что всё и всегда он делал хорошо. Начиная любую работу, он всегда её доводил до конца. Иначе он делать просто не мог. Он никогда не откладывал на завтра, если можно было начать и закончить сегодня. Чем больше дел сделано в этот день, тем лучше. Как – будто он где – то там, в голове, на полках своего мозга записывал всё сделанное и ставил себе отличные отметки. Переключаться с одного дела на другое ему не составляло никакого труда. Ему не надо было долго настраиваться, обдумывать каждую деталь, каждую мелочь. Он просто брал и делал. Просто потому, что это нужно было сделать.
Так случилось и в этот раз. Долго он не думал. Отец проводил мужика до ворот. Затем в хорошем расположении духа и приподнятом настроении он вошёл в дом. На кухне они с матерью о чём-то разговаривали. Лёшка ушёл к себе в комнату, расправил кровать, разделся и уже хотел спрятаться под одеялом, как вдруг дверь распахнулась, и в её проёме появился отец. Нет, он не был пьяным. После почти двух бутылок самогона на двоих, он крепко стоял на ногах. В его движениях, никто бы и не заметил какого- либо изъяна. Язык не заплетался. Он всегда был таким, когда выпьет. Выдавал его только запах спиртного.
Отец никогда не воровал. В то время не воровали, а выписывали. Выпишут машину дров, а привезут доски. Выпишут два центнера пшеницы или комбикорма, а за поллитра самогона сверху, загрузят три или четыре центнера. Так делали все, так делал и отец. Воровством это не считалось.
- «Ты чё натворил? А-а?» – заорал отец.
Вопрос звучал как вопрос, но «А-а?»... Лицо отца с выпученными злыми глазами и сжатыми губами предвещало что-то страшное. Лёшка вскочил с кровати и в одних трусах стоял босиком на полу и смотрел исподлобья на своего отца.
- «Ты зачем булку своровал? А-а? Как теперь соседям в глаза смотреть? Где мой ремень?»
Он всегда делал ударение на первую букву «е» в слове ремень. С этими словами он быстро пошёл в коридор к шкафу, где висела его рабочая одежда. Вернулся он уже с ремнём. Не долго думая, он схватил Лёшку за руку, выволок из комнаты и начал пороть. Бил куда попало. Лёшка извивался, крутился, но увернуться от всех ударов всё равно не мог. Он кричал, потому, что было больно. Красные рубцы всё большим количеством покрывали всё его тело. В некоторых местах проступила кровь.
Кошмар продолжался долго. Ему не было конца. В Лёшкиных глазах был ужас. Больше не от того, что отец бил и было больно, а от решимости отца убить его, Лёшку. И Лёшка видел и чувствовал каждой клеткой своего тела эту решимость.
Мать держала старшую сестру, которую Лёшка называл няней. Няня кричала что-то, вырывалась от матери.
- «Не надо, не надо папа, не надо».
Где-то под потолком носились эти крики. Младшая сестра спряталась в соседней тёмной комнате и украдкой выглядывала оттуда как маленький испуганный зверок.
Наконец Лёшка вырвался и, не удержав равновесия, отлетел к стене, ударившись головой. Этого никто не заметил.
Отец перевёл дух, видно было, что он устал, но долг закончить дело, был выше его усталости.
- «Будешь ещё? Будешь?» - орал он, хватая Лёшку с новыми силами.
- «Нн-е-е-е-т» - кричал Лёшка.
- «Больше не бу-ду-у-у».
И всё началось сначала. Сдвинулся стол от Лёшкиных скачков, стулья разлетелись по сторонам. Отец продолжал методично хлестать ремнём. Несколько раз, промахнувшись ремнём, он попал по Лёшкиному телу рукой, крепко сжимающей в своём кулаке ремень. Лёшка запутался в шторе. Упал и оборвал её. Было уже не больно, было по - настоящему страшно.
Лёшка не помнил, как всё закончилось. Он только чувствовал, что его качает из стороны в сторону и подташнивает. Похоже, удар затылком о стену, давал о себе знать.
Видимо, что-то стёрлось в памяти. Да и хорошо, что память имеет такое прекрасное свойство – забывать. Лёшка так же не помнил, чтобы за него заступилась мать и прекратила этот кошмар. Он помнил только крики няни.
Уснул он сразу, не смотря на сильную боль. Болела также рука в суставе, за которую держал его отец, чтобы удобнее было пороть.
Слишком тяжёлым был этот день для Лёшкиного сознания. Физически он был крепким и шустрым мальчишкой, мог много работать по хозяйству. Но вот такую психологическую нагрузку его мозг не в состоянии был долго выносить. Поэтому инстинкт самосохранения отключил мозг, чтобы тот не перегрелся и Лёшка уснул.
Проснулся он как всегда минута в минуту от того времени, которое установил для себя. Его распорядок дня включал в себя утром: подъём, заправку кровати, умывание по пояс холодной водой, зарядку дома или во дворе, кормление собаки, уборка куч после неё и некоторые дела по хозяйству, свои для каждого времени года. Ну, и, конечно же, завтрак перед выходом в школу.
Всё болело. Кое - где запёкшуюся кровь Лёшка размочил слюной и там, где можно было вытер. Выходить из комнаты не хотелось. Отец всегда рано уходил на работу. Не хотелось показываться матери на глаза. Нет, он её не боялся, он просто не знал, как на неё смотреть и что говорить. А может быть, просто молчать?
Чтобы не так были заметны ссадины, он сразу оделся. Прислушался. А когда мать вышла на задний двор кормить живность, он прошёл в кухню к умывальнику. Потом быстро собрался и без зарядки и всего остального, что должен был сделать с утра, ушёл в школу. Идти не хотелось. До занятий была ещё куча времени. Можно было выйти из дома как обычно, но ему не хотелось никаких разговоров, а тем более какой-то жалости со стороны матери. Это было бы не правильно – ждать, когда тебя пожалеют.
Мать знала, что этот урок сын запомнит на всю жизнь. Но, чтобы разрядить обстановку, необходимо было пожалеть сына. А в ответ на это он бы пообещал ей, что больше так никогда не будет. Она скажет ему какие-то умные слова в напутствие, чтобы сохранить свой авторитет в его глазах. Но отворив дверь в его комнату, сына она там не обнаружила.
Лёшка тем временем сидел в кустах и тихонько плакал. Тихонько, потому, что мимо ходили люди и могли услышать.
В школу он не опоздал. В класс зашёл вовремя. Никто с ним не здоровался и вообще не обращал никакого внимания. Как будто его и не было вовсе.
Татьяна Дмитриевна, первым делом войдя в класс, поставила Лёшку у стены перед всеми, так, чтобы он не загораживал школьную доску. Только потом она поздоровалась с детьми. И в этот и на следующий день всё повторилось. Только эмоций уже было меньше, а на занятия времени было выделено больше. Лёшка так же от начала и до конца уроков продолжал стоять у стены. Интересно, знала ли учительница, что Лёшка стоял избитый, что ему было больно даже стоять? Рубцы на теле имеют свойство покрываться коркой и подсыхать, а при любом движении они разрываются и кое - где кровоточат.
Конечно, она не могла знать. Кто же ей скажет? Если спросить самого Лёшку, он бы не признался. Хотя бы потому, чтобы не услышать в ответ: - «Мало тебе дали. Так тебе и надо».
Прошло время, кое - что забылось. Но Лёшка уже никогда не был отличником. Он уже не мог как раньше, прочитав пару раз стихотворение рассказать его наизусть.