Я не знаю правильно ли собирать воспоминания, но ведь об этом обязательно нужно рассказать, не зря же всё это случилось.
Отдельные люди входят в нашу жизнь тихо, без ярких вспышек впечатлений, но остаются надолго, на десятилетия, которые однажды обязательно превратятся в века... Такой встречей, еще в детстве, стала встреча с Иван Ивановичем Егоровым, художником, педагогом, режиссером, поэтом, писателем, актером, актером-кукольником, бардом... Но тогда он для меня был просто руководителем народного Театра Юного Зрителя, куда я маленькой девочкой пришла поступать. Все его многочисленные таланты и дарования открывались для меня позже, по мере взросления, какие-то, наверное, раскроются для многих еще годы спустя, ведь большое, как известно, видится на расстоянии, иногда это расстояние нескольких лет, десятилетий...
Познакомились с моим будущим режиссером в полутемном театральном зале, мне было около девяти лет. Было душно в помещении, на дворе стоял сентябрь, в первом ряду зрительного зала сидела приемная комиссия: старшие тюзовцы, некоторые уже студенты, а возглавляли комиссию руководители коллектива - Иванова Татьяна Алексеевна и Егоров Иван Иванович - среднего роста мужчина в полутемных очках за которыми не понять выражение глаз, с седыми волосами, собранными в хвост. Тогда не было строгих мер противопожарной безопасности, и в уголке его рта вспыхивал огонек сигареты - ориентир в темном зале. Мне он показался строгим и усталым, как будто уже не находил ничего интересного в приходящих каждый год детях, ищущих в театре... чего? Славы? Раскрепощения? Самовыражения? Любви к искусству? Как далеко мои мысли были от реальности, как потом оказалось, его напускное равнодушие - такие же полутемные очки, за которыми он прячет свои внимательные глаза. Именно так он на нас и смотрел: глубоко за то, что являет собой особенность возраста, смотрел в ту сердцевину, которая составляет сущность личности, которая выкристализовывается, когда с годами постепенно отпадает шелуха становления и возрастных (психологических) изменений. Он очень много нам заранее прощал.
Наконец, я услышала заветные слова: “Вы приняты”, сказанные спокойно, без пафоса и даже буднично, а дальше началась работа, которая длилась более десяти лет, и, наверное, продолжается и сейчас. Наши педагоги сразу разорвали конвенкцию, что мы дети (конечно, потом понимаешь, сколько было снисхождения к возрасту с их стороны), но тогда от нас сразу же требовали взрослой ответственности и самоорганизации: приходить на репетиции и спектакли заранее, самостоятельно заботиться о всем необходимом реквизите, чистоте и опрятности костюмов, порядке в гримерной, а главное помнить, что ты - часть общего спектакля и от твоих ошибок будут страдать другие люди.
Одно из первых занятий. Я была самая младшая в группе и не очень вслушивалась в долгую речь режиссера о том, что жизнь актера - это голодный путь, полный лишений и сомнительного утешения, в моем еще маленьком, но уже пораженном гордостью сердце параллельно его речи зрел наполеоновский план как вырасти и популяризировать театр. А потом мы сели все в круг на сцене и получили задание - рассказать любую историю из жизни так, чтобы было интересно. Конечно, я тут же начала лукавить и по-детски стесняться, что мне нечего рассказать и ничего-то в жизни интересного не происходит, но номер не прошел. “Да, ну!” - воскликнул Иван Иванович и в глазах у него вспыхнул огонек, как на кончике сигареты. В этой борьбе с масками, с напускным, притворным, “школьным” и строилась наша работа над ролью в спектаклях.
Первый спектакль, который наши педагоги поставили с подготовительной группой был “Доктор Айболит”. В театре, все кто приходят первый год зачисляются в подготовительную группу, где педагоги проводят занятия по актерскому мастерству и могут поставить “выпускной” спектакль, если позволяет состав и уровень подготовки группы, а на следующий год участник зачисляется в основной состав, вне зависимости от возраста. Поэтому у нас на сцене по соседству играют и школьники, и взрослые, семейные люди. Это была самая настоящая школа чувств, когда вдруг на сердце обрушивается и зависть, и ревность, и соперничество за роли, но с помощью мудрости педагога, потихоньку выправляешь утлую лодченку на правильный курс. Шла репетиция, мы разбрелись маленькими групками по залу и готовили этюды, я сидела на скамеечке в фойе и громко обсуждала с девочкой будущий спектакль: “Ты знаешь, я сразу как прочитала книжку, подумала, что хочу играть обезъянку Чи-чи,” - громко говорю я и тут примечаю сидевшего рядом с нами незаметно, скромно режиссера. Иван Иванович ничем не выразил того, что слышал наш разговор, но потом он долго, много репетиций убеждал старшеклассницу, что ей гораздо больше подходит роль попугая Карудо, чем обезъянки Чи-Чи, ограждая нас от готовящегося вспыхнуть раздора, и мы смогли не поссориться и простить друг друга. В театре очень ревностно следили за тем, чтобы никто не загордился. Поэтому была распространена практика - на роль назначать по два актера, и давать после главной роли какую-то незначительную, эпизодическую. Он растил на сломе, ведь принцип развития драмы - конфликт, и этот же диалектический принцип он усматривал и в развитии наших личностей: дать роль на сопротивление, чтобы ребенок открыл в себе качество, которое при его обычной жизни вне сцены, никогда бы в себе не нашел. И мы шли вслед за этим, преодолевали себя, восьмилетние девочки дирижировали полным залом во время спектакля, а, когда закрывался занавес, застенчиво прятались от незнакомых людей. ТЮЗ был местом, куда можно было уйти от школьных неудач и непонимания, как на свою территорию, где у тебя есть важное дело, одно на всех.
Сейчас очень популярно в частном детском образовании говорить про индивидуальный подход, об этом много в рекламе, но ничего в сердце. Наши педагоги никогда не говорили о своих методах, они просто любили нас, как своих собственных детей, т.е. каждого ребенка по-своему. Например, на меня Иван Иванович никогда не повышал голос, потому что знал, что я могу не оправиться от потрясения. Даже в азарте репетиции, если нужно было что-то объяснить мне, то он всегда смягчал голос и предварял замечание ласковым “Полиша”.
Однажды на репетиции мне стало плохо: душно или просто разволновалась. Режиссеры остановили репетицию, дали мне в сопровождение двух взрослых актеров и отправили отдыхать в мастерскую Иван Ивановича. Так началось мое знакомство с режиссером-художником. Его мастерская - неправильной формы комната, с диваном, со столами заваленными ватманами, куклами из поролона, папье-маше, по стенам развешаны картины Иван Ивановича, а в воздухе стояла невыветриваемая смесь запаха табака и клея. Каждая картина - это размышление о Боге. То Он как огромный Снежный Барс, то как монументальная Скала, то как свет и игра бликов в зелени яблони, растущей возле церкви... И Бог всегда разговаривал с человеком...
Потом уже я познакомилась с Иван Ивановичем как писателем, сценаристом, и драматургом: он писал удивительные юмористические пьесы-басни о современности, о политике... Сказка для детей, но шарж для взрослых... Как и все спектакли в ТЮЗе. Позже его мастерская переехала в более просторное помещение, кабинет номер 20, “двадцатка”, но там неизменно царил творческий “порядок”, где каждая вещь на своем месте, однако логика известна только мастеру. Это место, где мы пили чай, ели, отмечали премьеры, провожали и поминали ушедших ТЮЗовцев, проводили читки пьес и обсуждали сценографическое решение нового спектакля... В ТЮЗе мы все были вместе: дети, взрослые, студенты, профессиональные актеры и люди разных специальностей... И не было мелочей: каждый входил со своей жизнью в этот круг на равных, со своей мерой понимания жизни в силу возраста и обстоятельств, т.е. есть взрослость - как определенный рубеж сознания, который достигает человек с опытом и годами, а есть взрослость - как тот максимум, который достиг человек на сегодняшний момент, и у этой второй взрослости нет общей планки, именно на этом уровне происходило общение в кругу “двадцатки”, и изливалось потом уже далеко за ее пределы.
Иван Иванович сочетал в себе требовательность, жесткость и удивительную сердечность (я всегда в тайне боялась за его сердце): он мог строго и прямо сказать, что то что мы делаем - плохо, или подло (и такое бывало), но мог снять с репертуара целый спектакль из-за болезни актера. На втором году пребывания в театре я сломала ногу, и Иван Иванович пообещал, что до моего возвращения спектакль играться не будет. Когда я вернулась из нашего состава почти никого не осталось, и спектакль при мне так и не восстановили. Нога часто болела после перелома, иногда вдруг становилось так больно, что я не могла ходить. Однажды это случилось во время репетиции. Было лето, практически все уже разъехались на каникулы, поэтому актеров было мало. Репетицию досрочно завершили, а потом стали решать что делать. На скорую я не соглашалась, тогда нашли фургон, принадлежащий ГДК, на котором Иван Иванович и его друг и коллега Александр Щербин повезли меня домой. Во двор машина проехать не смогла, еще до того как я что-то успела сообразить, Иван Иванович строго мне сказал: “Ты, пожалуйста, не кочевряжься”, пока я размышляла, что бы это означало, мой режиссер взял меня на руки и пронес через весь дом в 4 подъезда на руках, поднял на второй этаж и поставил уже перед дверью в квартиру. На изумленный вопрос мамы, что же случилось, кивнул на меня головой, - она расскажет, и ушёл.
А потом мы начали взрослеть... Сначала я разучилась говорить, стала заикаться от находившей на меня робости. Но мы вели какие-то обстоятельные “взрослые” “философские” разговоры с Иван Ивановичем, он терпеливо ждал, когда я закончу заикаться и выражу мысль, ничем не показывал, что это его напрягает. Во всем отношении к нам чувствовалось: “развивайте свои таланты, проявляйтесь, растите, творите, живите” Но когда приходили выпускники, а жизнь складывается по-разному, чувствовалось смирение перед высшей волей - как получилось, так и слава Богу, спасибо, что приходите и не забываете.
Однажды, Иван Иванович пожаловался моей маме, что я решила хорошо выглядеть и стала постоянно “ощипываться” во время репетиций на сцене, а надо бы заниматься ролью, а не внешним видом, так он постарался деликатно скорректировать мое поведение, чтобы не ранить и не поломать хрупкого душевного равновесия подростка. На репетициях же я получала только комплименты по поводу того, как подобрала цвет кофточки или как мне идет стрижка. Но подростковый бунт усиливался, мы стали даже дерзить педагогам, хотелось сломать систему, искали новые формы, новый театр, сейчас ужасно стыдно, а ведь наши режиссеры все понимали, наверное, один из самых тяжелых периодов в жизни театра, кого-то пришлось даже отстранить от занятий театром, но в общем целом, это был выход для нас, наверное, родителям и школе было легче.
Мы тогда ставили спектакль “Дракула”, режиссер был выпускник ТЮЗа, ученик Иван Ивановича - Иванов Виталий Валентинович, он же написал и пьесу по мотивам романа Б. Стокера. Как и все спектакли Виталика - о жертвенной, небесной любви. Будет лишним сказать с каким энтузиазмом мы приходили на репетиции. Иван Иванович в этом спектакле играл доктора Сьюарда. Всегда безупречно, с достоинством, без споров выполнял поставленную режиссером задачу. Как-то моя мама говорила с ним о самолюбии и тщеславии среди актеров, Иван Иванович отвечал ей, что это должно быть присуще актеру в некоторой степени, но в самом нём такого не наблюдалось. Он просто шёл по рисунку роли, выполняя задачу и сверхзадачу. А ядром его роли был, наверное, он сам: скромно выдержанный внешне, трезво оценивающий ситуацию и раскрывающийся только в самом близком кругу.
А потом мы выросли, я уехала сначала в Польшу, потом в Питер, в Сербию... Пошла учиться на режиссера и попросила у Иван Ивановича разрешение снять фильм по его киносценарию “Горбатая Ева”, разрешение у меня есть, фильма, правда, пока нет. Всё хотела зайти однажды в “двадцатку”, навестить...
Была новогодняя ночь 2023 г., московская съёмная квартира, домашние лениво переходят из комнаты в комнату в ожидании, когда можно будет сесть за праздничный ужин. У меня внутри - пропасть от разрушенных надежд и разочарований, и я набираю Иван Ивановича. Он удивился моему звонку, наверное, обрадовался. Спокойный голос, всё вроде течёт в каком-то своём русле, не нами проложенном, но мирном, устоявшемся. Также спокойно попрощались, до следующего звонка, или визита... Как оказалось до 26-го октября. За пару дней до его смерти голову посещали мимолётные мысли о том как здоровье Иван Ивановича, я не знала, что у него был инсульт. Я не смогла приехать на прощание, как не смогла приехать на прощание со своими бабушками, с Виталиком и ещё многими дорогими сердцу людьми... На Валааме поделилась с о. Лукой, недавно скончавшимся, мыслями о страхе перед смертью. Его лицо озарилось светлейшей улыбкой, и почти радостно он сказал: “Какой страх? Какая смерть? Сказано: “не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его”. На то и уповаю, вверяя милости Божией сердца наши.