Мультиинструменталист и композитор Аркадий Шилклопер играет свою музыку для земного шара, таинственных лабиринтов, ощущающих людей и для… дельфинов
Оригинальным увертюрным анонсом к IzhJAZZfest’23, который возьмет старт на главной сцене Удмуртской филармонии 23 ноября, стал этот лонгрид с портретом Аркадия Шилклопера. Один из хэдлайнеров предстоящего заметного события в культурном пространстве республики приоткрыл несколько ярких сюжетов из своей большой творческой жизни, рассказав о многих интересных личностях, с которыми ему посчастливилось играть на одной сцене.
На руках у «Пушкина» со взглядом на валторну
В Дом пионеров Кунцевского района Москвы, а точнее в любительский оркестр при этой детской организации, родители 6-летного Аркадия Шилклопера отдавали младшего сына под присмотр старшему.
– Мой старший брат играл на баритоне, а мне дали духовой альт. Или попросту альтушку, которую сейчас уже не найти в духовых оркестрах, – разворачивать свои увлекательные воспоминания Аркадий Шилклопер начал с Оттепельных 60-х годов. – При этом когда я смотрел оркестровые ноты мне часто попадалось слово «валторна» и поэтому однажды я спросил у дирижера духового оркестра Александра Сергеевича Родионова – за глаза мы звали его Пушкиным – «Что это за инструмент?» Александр Сергеевич описал валторну устно, прибегнув к помощи рук для наглядной иллюстрации: «Ну, в общем, это такая штука, которая чем-то напоминает улитку». Несмотря на подробное объяснение, понять до конца, что собой представляет валторна я не сумел и в воображении дорисовал образ волшебного неизвестного инструмента. А как-то раз, когда наш оркестр играл во Дворце культуры «Строитель» на Рабочем поселке – в районе поблизости от Кунцево и Сетуни, наш «Пушкин» подозвал меня к себе и велел идти за ним по направлению к комнате-складу. Дверь в это инструментальное хранилище была закрыта, и Александру Сергеевичу пришлось приподнять меня на руках. «Смотри, Аркаша! Вот она – твоя валторна – висит на крючке!» Я принялся всматриваться куда-то в темноту через маленькое отверстие с решеткой. Разглядеть валторну я смог, но взять ее в руки было невозможно, и это еще больше усилило моё любопытство к загадочному созданию.
Со всеми вытекающими последствиями
Когда позднее Аркадий Шилклопер поступил в московскую Военно-музыкальную школу, то оказался одним из немногих званых и избранных мальчишек, которым посчастливилось играть на этом технически сложном для освоения и извлечения звука инструменте. Зато обладающим удивительным голосом, сравнимым по мнению многих специалистов с человеческим голосом.
– Из-за того, что альт был ближним родственником валторны, мои мышцы и легкие были подготовлены к игре на валторне. Вскоре после окончания школы меня призвали в армию, и моя срочная служба проходила в оркестре Военно-политической академии имени Ленина, – Аркадий Шилклопер продолжил движение по собственной летописи, и можно было не сомневаться, что очередная глава в содержательной части его пересказа не уступит предыдущей.
В кратком нелирическом отступлении надо сказать, что словосочетание «военно-политическая» заставило вспомнить обширную антологию валторнового юмора, тесно завязанную именно на армейских сюжетах.
Вот только один из них.
– Солдат! Что ты там трясешь?! – грубо рявкнул военачальник, перед которым выстроилась шеренга военных музыкантов.
Все они стояли по стойке «смирно» и лишь валторнист тряс свой инструмент, сливая через специальный клапан скопившийся после игры конденсат.
– Товарищ командир, я воду выливаю из инструмента, – честно ответил валторнист.
– И кого ж рожна, ты её туда налил?! – гневался офицер.
– В моей коллекции тоже есть множество разных смешных историй, и одну из них я, так и быть, открою, – с неподражаемой улыбкой Аркадий Шилклопер заинтриговал филармонического журналиста, развесившего уши во время монолога гостя Удмуртии, записанного еще в минувшем июне, когда он приезжал к нам в составе «Музыкальной экспедиции» Бориса Андрианова. – После концерта валторнист шел домой, поскользнулся, упал на валторну и немного помял свой инструмент. По сути, длинный альпийский охотничий рог, завернутый в ту самую «улитку», или в «тонкий кишечник». Специалиста по правке валторн, разумеется, нигде на нашлось, и музыкант был вынужден обратиться в ремонтную мастерскую: «Ребята, выручайте! Выпрямите инструмент!» – «Выпрямим! – махнули рукой умельцы-слесари, оригинально поняв задание по заказу. – «Приходи завтра». Когда валторнист пришел забирать свой заказ, то ему выдали разогнутую и вытянутую трубу длиной в четыре метра.
Цыганское пророчество Лаци Олаха
Демобилизовавшись из «рядов Советской Армии», Аркадий Шилклопер поступил учиться в «Гнесинку» – тогда музыкально-педагогический институт. Помимо учебных забот в классе валторны у профессора Александра Рябинина студент института имени Гнесиных обучался в Московской экспериментальной студии музыкальной импровизации Юрия Козырева и практиковался в игре в джаз-рок ансамбле Александра Айзенштадта и в джаз-оркестре Лаци Олаха. Или Ладислава Даниловича Олаха – виртуозного барабанщика, цыгана по крови и человека с судьбой достойной для написания романа или для экранизации в остросюжетном приключенческом фильме.
– Любопытно, что Лаци Олах нередко сравнивал музыку с высокой кухней, и я как-то интуитивно перенял от него это сравнение, начал использовать его и проводил аналогии между кулинарией, музыкой и искусством импровизации, – поведал мультиинструменталист и композитор. – «Аркадий! Вы знаете, я очень хорошо умею готовить», – обращался Лаци ко мне с неповторимым акцентом. – «А поскольку я умею это делать, то не могу не попробовать свои блюда и от этого набираю вес». В тот момент я уже неплохо играл на своем инструменте, чего нельзя было сказать о моем знании джазовой эстетики. А в самодеятельном оркестре Олаха ребята владели ей на уровне «более-менее», но зато плохо играли. И когда мне приходилось принимать участие в различных отчетных концертах, то я постепенно осваивал эстетические принципы джаза и заодно приглашал на подмогу музыкантов – своих коллег и друзей из Гнесинского института. Заинтересовавшись биг-бэндовой историей, параллельно мне захотелось попробовать сделать в музыке что-то самому. И это случилось, но гораздо позднее, и случилось это с Биг-бэндом Олега Касимова. Кстати говоря, мы записали альбом, состоящий целиком из моих авторских композиций, который совсем скоро выйдет на новом московском лейбле «Jazzist». А в те годы мне понадобилось обратиться к материалам из готовых партитур, но Лаци Олах никому не давал ноты из своей потрясающей джазовой библиотеки, которую он привез из Европы, когда эмигрировал в СССР в конце 30-х годов. Прекрасно помню, что мне очень понравился джазовый стандарт Stardust Хоги Кармайкла в аранжировке Густава Брома, приятеля Лаци, где все эти crystal chorus были потрясающе красивыми. И вот во время перерывов на репетициях я начал потихонечку переписывать эти партии. Лаци заметил мою переписку, немного напрягся, но чуть позже все-таки выдал пророческое резюме: «Аркадий! Я думаю, что в будущем вы станете лидером биг-бэнда!» – «Откуда он это взял? Я и вдруг лидер…» – соображал тогда я про себя. И кто бы мог подумать, что много позже с биг-бэндом Башкирской филармонии я запишу альбом, целиком составленный из моих авторских композиций.
Образцы исключительной силы духа
– Как-то мне на глаза попалось откровение знаменитого джазового трубача Кларка Терри, которое очень четко показывало молодежи путь к развитию, – Аркадий Шилклопер сделал небольшое, но важное отступление. – «Эволюция джазового музыканта начинается в первую очередь с подражания мастерам, и это происходит, как и в любой другой профессии. Затем следует ассимиляция, когда вы что-то берете у других, затем анализируете, интегрируете накопленное и копированное, и, наконец, переходите к третьей творческой стадии – к поискам своего языка, своего голоса, к новаторству, и на основе всего этого начинаете собственные эксперименты и опыты». И так получилось, что вся моя творческая деятельность складывалась как раз по «заветам» Кларка Терри. И с биг-бэндом Лаци Олаха, как мне кажется, я прошел по первому этапу – от подражания к ассимиляции. Между прочим, в кульминации любого концерта Лаци Олах неожиданно для поклонников подкидывал барабанную палочку высоко вверх, потом ловил её и продолжал играть под овации зрителей. Причем после выступления он выходил к восторженной публике, несмотря на сильные сердечные боли, потому что как настоящий артист не мог покинуть сцену без поклонов. Однажды он доиграл концерт, уже держась за сердце, и только после этого его увезла в больницу карета скорой помощи. Лаци демонстрировал образец исключительной силы духа. Как и многие другие великие артисты и маэстро, он преображался на сцене. Как это делал тот же Кларк Терри. На одном из его живых концертов я воочию увидел, как он, уже сидя в инвалидном кресле, играл просто-таки сногсшибательно!
Джаз-рок в не социалистическом соревновании
– Аркадий, а какую музыку вы играли в ансамбле Александра Айзенштадта?
– Удивительно то, что сейчас вы спросили меня о Саше Айзенштадте! – воскликнул Аркадий Фимович. – Просто сегодня утром я неожиданно вспоминал о нем и тут такое совпадение! Еще будучи в армии и получив очередную увольнительную, однажды я попал на концерт группы Саши Айзенштадта, в составе которой тогда играли совсем молодой Витя Зинчук и Лёша Гагарин. Этот барабанщик позже играл и у Германа Лукьянова, и у Алексея Козлова. К слову, в ту пору уже шло негласное соревнование между группой Александра Айзенштадта и ансамблем «Арсенал» Алексея Козлова. Прекрасно помню, что на тромбоне у Саши играл очень интересный музыкант, который, правда, рано ушел из жизни – Михаил Сен-Сю-Сю. Так вот впервые услышав их музыку и качественную игру этих ребят, я испытал настоящий шок. Интересно, что Саша Айзенштадт, игравший на фортепиано, технарем никогда не был. У него были маленькие руки, и он не мог брать октавы. Но зато его музыкальные идеи могли приятно поразить даже знатоков. И вот когда я поступил в «Гнесинку», то пришел к Саше и прямо сказал ему: «Хочу у вас играть!» И мы играли авторскую музыку Айзенштадта – довольно сложную, иногда красивую, порой наоборот банальную, и делали это по разным научно-исследовательским институтам, конструкторским бюро, где нас слушали инженеры и другие интеллектуалы советской страны…
Экспромт для тонкой ситуации
Попробовав себя в джазе и джаз-роке, еще не получив диплома Гнесинского вуза, Аркадий Шилклопер, как говорят музыканты, сел в следующий оркестр. Хотя прилагательное «следующий» здесь совершенно неуместно, потому как этим коллективом стал симфонический оркестр Большого театра СССР! Тем более, что за дирижерским пультом этого оркестра творили личности крупного масштаба.
– Восемь сезонов я отработал в этом оркестре и играл обширный репертуар, начиная от «Тоски» Пуччини, вагнеровского «Золота Рейна» до «Мертвых душ» Щедрина. В «Китеже» Римского-Корсакова, в картине, где город уходит под воду и становится невидимым, я видел, как у маэстро Евгения Федоровича Светланова на глазах выступали слезы. Потому что он был внутри события и переживал происходящее театральное действо как реальность! Это был настоящий творец! Кроме Светланова в Большом театре мне посчастливилось работать с Марком Эрмлером, Юрием Темиркановым и Геннадием Рождественским, который очень любил музыку Прокофьева и даже из «заказной политической» оперы «Семен Котко» умудрялся сделать настоящий кунстштюк – удивительный фокус. Любопытной была реакция Рождественского на то, когда прямо во время спектакля он обнаружил, что один из музыкантов был не в состоянии сыграть соло. Накануне этот человек немножко, что называется, перебрал и Рождественский взял дирижерскую палочку как флейту, повернулся в зал и сымитировал для публики игру на этом духовом инструменте. Какая это была эмпатия, какое умение в экспромте создавать тонкий аромат ситуации! Такое не забывается! Сейчас подобного масштаба дирижеров осталось наперечет…
Осторожный Хэмптон и высота выше Уоткинса
Ровно год назад, незадолго до старта IzhJAZZfest’22, в интервью Удмуртской филармонии фронтмен давнего ижевского джазового события пианист и композитор Леонид Винцкевич живописал о том, как в далеком 1988 году вместе с эстонским саксофонистом Лембитом Саарсалу они стали первыми советскими музыкантами, которые дебютировали на традиционном и престижном Lionel Hampton Jazz Festival, проводившемся в американском городке Москва в штате Айдахо.
Вскоре вслед за первопроходцами на этот фестиваль потянулся целый караван джазменов из Советского Союза и в 1990 году «счастливый билет вытянули» Аркадий Шилклопер и контрабасист Михаил Каретников.
– Царство ему небесное, – вздохнул духовик, вспомнив о друге и партнере (заметим, что в составе Квартета имени Вайнберга в октябрьском гастрольном туре в Ижевске и Воткинске играл сын Михаила – виолончелист Петр Каретников – прим. авт.). – Миша тогда работал в оркестре Большого театра и в какой-то момент я предложил ему начать двигаться в джазовую сторону. Причем Миша водил дружбу с Лёшей Баташевым (известный отечественный музыкант, писатель и популяризатор джаза – прим. авт.), и тот очень быстро ангажировал наш дуэт на один из концертов в Камерном зале в Олимпийской деревне в Москве на IX Московском фестивале джазовой музыки «Джаз-84», где уже периодически играли Леня Винцкевич и Лембит Саарсалу. Специально для этого концерта мы подготовили три композиции, буквально вызубрив музыку и исполнили её без единой импровизационной нотки. Зато это прозвучало так, как будто импровизация. Хотя заранее писанная импровизация называется компровизацией, т.е. компонированной импровизацией (это слово придумал мой друг и коллега по ансамблю «Pago Libre» Джон Вольф Бреннан). Наше выступление понравилось Леше Баташеву, и он вдруг произнес: «А почему бы теперь и вам не отправиться на фест к Хэмптону?! У вас есть три композиции, а больше и не надо. Потому что больше вам и не дадут сыграть». И мы поехали в Москву с тремя номерами, среди которых был один из блюзов Джима Холла, а также песня Manhattan Hoedown Мела Торме – сложнейшая пьеса. Однако мы её вышколили, и когда заиграли тему, то неожиданно к нам на сцену вышел Лайонел Хэмптон. Он не утерпел и нарушил прежние наши договоренности. Мы заранее условились с мэтром, что он выйдет к нам и вступит в блюзе. А знаменитый джазмен вышел раньше положенного, и в композиции, отделанной у нас до мелочей, ему совсем не нашлось. Поэтому Хэмптону пришлось играть очень осторожно, и, я бы даже сказал, как-то по-любительски! – рассмеялся Аркадий Шилклопер и добавил важнейший эпизод. – Зато в блюзе хозяин фестиваля отыгрался от души и после этого в газете «Лос-Анджелес Таймс» знаменитый американский джазовый критик Леонард Фезер написал в своей статье очень приятные для меня слова: «Даже Джулиус Уоткинс не смог добиться таких результатов в игре на валторне, каких удалось добиться Аркадию Шилклоперу». Не стану скрывать, тот газетный номер до сих пор хранится в моем личном архиве. Тогда мне было всего 33 года, а сейчас мне только 66 лет, – расхохотался музыкант в тот жаркий июньский день, когда мы записывали это интервью.
Музыка с ароматом свободы
– На Западе очень долго пытались разобраться с явлением под именем Moscow Art Trio, которое не влезало ни в какие рамки, потому что не было классикой, джазом и фольклором. Но, сочетаясь в звуках на сцене, все это – классику, джаз и фольклор – можно было расслышать чутким ухом. Это было придумкой Миши. Причем в своем последнем альбоме он объединил все эти составляющие и определил имя найденному направлению – «Воображаемый фольклор». Только вот с безвременным уходом Миши я как будто осиротел. Мне как будто подрубили корни. Не зря же наше трио Миша называл моделью семьи, где папа – фольклор, глубина и корни, мама – классика, а их сын – джаз. И 11 мая 2018 года я потерял часть своей семьи, – в светлой печали склонил голову Аркадий Шилклопер, которому на сцене претит эксплуатация однажды найденного образа, повторы и массовое серийное конвейерное производство звуков. – Коллективный ум, пожалуй, самый примитивный из умов. Есть такое известное музыкантское выражение – на концерте они «отоварили ноты». А если мы будем не отоваривать ноты, а подходить к каждой из них как к изюминке, как к золоту, то тогда это и будет творением. С моей точки зрения, истинное творчество подразумевает аромат индивидуальной свободы. А еще это риск, который совсем не обязательно приводит к успеху. Поэтому никто из нас не может дать гарантию успешности собственного творчества.
Поучиться у дельфинов человечности
– В вашей дискографии есть альбом «Край», или «Cry» если его титул написать по-английски и перевести как «Плач». Край – это граница пространства, а видите ли вы в современном мире границу пространства, за которым когда-нибудь может закончиться человеческий плач? – на финише этого долгого разговора журналист Удмуртской филармонии подобрал актуальный философский вопрос, поиграв заодно словами.
– Тема эта для меня очень болезненная, – не стал юлить Аркадий Шилклопер. – Кстати, Миша Альперин всегда хвалил меня за то, что я не держал внутри себя свои сокровенные мысли, переживания и делился ими с друзьями. Наверное, потому что, когда человек проговаривает какую-то ситуацию, возникает надежда на её изменение и улучшение. А еще Миша говорил о целительной силе музыки, которая не имеет границ. Причем сейчас музыка, как мне представляется, может нести и дипломатическую миссию, потому своим творчеством музыканты способны останавливать кровопролитие во всем мире.
– Более десяти лет вы являетесь амбассадором международной гуманитарной миссии «Посольство дельфинов», участвуя в не инвазивных исследованиях, когда ученые изучают возможности свободных дельфинов и китов, а вы играете для них свою музыку. Поэтому спрошу прямо – киты и дельфины человечней людей?
– В действительности у дельфинов мы можем поучиться человечности, – откликнулся Аркадий Шилклопер и усмехнулся с толикой досады. – Не стоит забывать о том, что человек существо многогранное и для того, чтобы выживать в агрессивной окружающей среде ему приходится сильно хитрить, изворачиваться и приспосабливать свои таланты к тому, чтобы обеспечить собственное существование. И в этом смысле, киты и дельфины гораздо более искренни чем мы. Они естественней нас. В их природе не заложено то, что у нас принято называть эгоизмом или обманом. В понимании его как средства для достижения какой-то цели. К примеру, для карьерного роста. Да и целей-то у них никаких нет в нашем понимании… В отличие от китов и дельфинов человеку постоянно чего-то не хватает, все ему мало…
Борис Андрианов с мелодией для лабиринта
– Пожалуй, одним из самых необычных творческих предложений для вас оказался заказ написать музыку для знаменитого лабиринта в старинном соборе французского города Шартр, символизирующего путь верующих к Богу. Как вам удалось справиться с этой редкостной задачей?
– За основу в этой действительно необычной работе я решил взять частоту звучания ноты ре-бемоль. Спросите, почему?! Да потому что выясняется, что частота Земли, как и многие народные инструменты – австралийский диджериду, среднеазиатский карнай, даже шаманский бубен, тоже настроены на частоту звучания ноты ре-бемоль. В итоге я пошел из центра лабиринта и оказался прав. 11 кругов лабиринта в средневековом Шартрском соборе – это же 11 интервалов (за исключением тритона, так как какое-то время он считался «дьявольским»). Так вот когда я «пошел по тропе» от ре бемоль вниз, самое загадочное состояло в том, что, пройдя весь лабиринт, я снова вышел на… ре бемоль! Почему это произошло до сих пор не знаю. Что это – обыкновенное совпадение или какая-то неразгаданная тайна? Причем задачи специально выйти на ре бемоль я перед собой не ставил, но в какой-то обалденной мистике получил именно этот результат. Ну а затем ко мне пришло понимание, что получившуюся музыку должен играть моно-инструмент. Прислушавшись, я почувствовал и осознал, что это должна быть виолончель.
– У вас уже есть образ, а может быть и реальный музыкант, которому вы доверили бы сыграть эту незаурядную мелодию?
– Есть! И пусть этим музыкантом будет Борис Андрианов…
Текст: Александр Поскребышев