Литобзор №2
Ремарочка – книга старая, а значит писалась в реалиях того времени и безусловно имела успех у тогдашних читателей. Мне же, современному читателю, недостаточно просто сделать общие выводы. Это слишком банально. Я не только читатель, но и писатель, но ни в коем случае не приписываю себя к суровым академическим литературоведам.
Поэтому тут будут и домыслы, и юмор, и стёб. Не обессудьте!
Товарищ писатель
Дмитрий Васильевич Григорович (1822-1900) – яркий пример писателя, который когда-то был очень известен, его хвалили современники, отмечалась большая роль в нашей литературе, но в нынешнее время он находится в тени более маститых коллег.
Родился Дмитрий Васильевич в селе Черемшан, что в далёкой Симбирской губернии (ныне это Ульяновская область), был он дворянских кровей, да ещё наполовину француз. Уже в 1830 году мальчик лишился отца и остался на попечении матери-француженки и бабушки. Неудивительно, что он получил прекрасное воспитание и должно быть без проблем читал модную литературу на языке оригинала. Казалось бы – дворянин как дворянин, к тому же в детстве не очень-то хорошо говоривший по-русски.
Но из него вырос суровый, бородатый писатель-реалист. Живя в Петербурге, он был знаком с Достоевским и Некрасовым (он даже написал вместе с ними сатирический рассказ «Как опасно предаваться честолюбивым снам»), о нём лестно отзывался Белинский, наш главный критик XIX века.
Как нередко бывает, творчество было тем делом, в котором Григорович действительно преуспел. Ибо военная служба его не прельщала, а учёба в Санкт-Петербургском инженерном училище была прервана его «дерзкой» выходкой – восемнадцатилетний юнец посмел не отдать честь великому князю Михаилу Павловичу. Что ж, тогда за такое могли не просто сделать «атата», но и выгнать к чёртовой бабушке.
Но не стоит думать, что Дмитрий Васильевич был каким-нибудь ярым противником самодержавного строя. Нет, ему было далеко к примеру до Чернышевского, который загремел на сибирскую каторгу, но оставил после себя объёмное философское, социально-политическое и литературное наследие. Да и Достоевский за свои убеждения тоже в Сибири побывал и насмотрелся там всякого антигуманистического.
Григорович конечно же был ближе к Тургеневу и Некрасову, которые продолжали жить помещичьей жизнью, питаясь от народа творческими идеями, но всё же оставаясь несколько отстранёнными.
Впрочем Некрасов стал первым «певцом бедноты» среди поэтов, весьма жёстко он подчёркивал несправедливость и тяжесть народного бытия, которое было и контрастным и даже…экзотическим. Ведь интеллигенция открывала для себя новый мир, без лоска, без привычных для высоких сословий вещей. Некрасов со стороны поэзии открывал ворота в этот самый мир.
А со стороны прозы появился Григорович, который в 1840-х годах написал повести «Антон-горемыка» и «Деревня», о тяжкой судьбе крепостных крестьян.
Это было в новинку, описывать простонародный быт как бы «изнутри», обходясь без подобострастных реверансов в сторону дворян и даже явно обличая их. Уже много позже придёт Горький со своими «свинцовыми мерзостями жизни», и многие другие, вплоть до послевоенных советских писателей, описывавших крушение деревенского уклада.
Но я отвлёкся. Итак, Д.В. Григорович отметился острыми и необычными произведениями, «непричёсанным реализмом» и даже славянофилы обвинили его в «унижении народа», ведь он вздумал не нахваливать наш народ изо всех сил, а решил указать на противоречия, на тёмные стороны жизни.
В течении нескольких десятков лет Григорович хоть и продолжал литературную деятельность, но вокруг уже появлялись новые таланты, заметно менялось устройство страны, общество бурлило. Писатель вряд ли мог угнаться за всем этим.
Тем не менее, в 1883 году выходит его повесть «Гуттаперчевый мальчик», которая, внезапно, становится самым известным его произведением, неоднократно переиздаётся и записывается в детскую литературу. Ну оно про детей же, верно? Однако не всё так просто. Будем разбираться…
Цирк с алкоголиками
Начинается повесть с эпиграфа, который не внушает ничего хорошего
«...Когда я родился — я заплакал; впоследствии каждый прожитой день объяснял мне, почему я заплакал, когда родился...»
О да! Вся жизнь это страдания, мир несправедлив, всё что остаётся человеку – бессильно плакать в ожидании собственной кончины. Ладно, это я утрирую конечно. Но русская классика всей своей массой проводит именно идею безнадёжных мучений, увы.
Хотя поначалу кажется, что нас ждёт интересная история о цирке.
На дворе вторая половина XIX века, Санкт-Петербург наслаждается ролью столицы огромной империи. Если вынести за скобки всё плохое и оставить только хорошее, то это было очень интересное времечко.
Это не такая махровая старина – век механики и новорождённого электричества. Железная дорога – уже обыденность, на реках пыхтят пароходы, по улицам скоро зазвенят трамваи и помчатся первые неуклюжие автомобили.
В Питере к концу 1882 года уже имелось 246 телефонных абонентов, на улицы города потихоньку пробирается электрическое освещение. А газеты тех времён пишут о том же, что и нынешние – реклама и объявления, курьёзные случаи и криминальная хроника.
Но я снова отвлёкся. Эти аспекты новой жизни конечно же находятся за кадром. Впрочем цирк, в привычном нам виде, как раз сформировался к XIX веку. Яркие шатры, размалёванные клоуны, ловкие акробаты и послушные звери – особая атмосфера, яркая и притягательная.
В цирке крутятся немалые деньги, рождаются и умирают таланты, шик и блеск невероятным образом уживаются с нищетой и драмой. Но вернёмся к повести.
На дворе зима, в разгаре праздничные гуляния и на Марсовом поле устроены балаганы. Да, на том самом Марсовом поле, где проводили смотры войск, где стоит памятник Суворову и где позже проливали кровь революционеры.
Где-то неподалёку, в кирпичном здании помещается цирк. Что это за цирк и как он звался в реальности неясно, но здесь и не исторический очерк. Больше похоже на то, что это было временное пристанище, так как труппа ездила с гастролями по разным городам.
А вот как описаны внутренние помещения:
За драпировкой, пропускавшей свет, раздавались голоса, слышался лошадиный топот; к ним время от времени присоединялся нетерпеливый лай ученых собак, которых запирали, как только оканчивалось представление. Там теперь сосредоточивалась жизнь шумного персонала, одушевлявшего полчаса тому назад арену цирка во время утреннего представления. Там только горел теперь газ, освещая кирпичные стены, наскоро забеленные известью. У основания их, вдоль закругленных коридоров, громоздились сложенные декорации, расписные барьеры и табуреты, лестницы, носилки с тюфяками и коврами, свертки цветных флагов; при свете газа четко обрисовывались висевшие на стенах обручи, перевитые яркими бумажными цветами или заклеенные тонкой китайской бумагой; подле сверкал длинный золоченый шест и выделялась голубая, шитая блестками, занавеска, украшавшая подпорку во время танцевания на канате. Словом, тут находились все те предметы и приспособления, которые мгновенно переносят воображение к людям, перелетающим в пространстве, женщинам, усиленно прыгающим в обруч, с тем чтобы снова попасть ногами на спину скачущей лошади, детям, кувыркающимся в воздухе или висящим на одних носках под куполом.
Что ж, при цирке есть и лошади, и множество реквизита, и газовое освещение.
Так сказать – базовое оборудование, никакой экзотики вроде слонов, тигров или львов. Ну ещё бы! Попробуйте пригласить слона посреди зимы в не самое тёплое помещение – замёрзнет, бедняга. Да и накладно – кушает много. А тут выдадут собачкам мяса, лошадям овса, а людям…ну, что Бог подаст, то им и будет.
Впрочем, циркачи весёлый народ, неунывающий. Повышенный травматизм, кочевые условия жизни – не беда. Ведь прежде всего артист должен сохранять лицо, доказывать публике, что он доволен, а кругом царит весёлый праздник.
Если подумать, то жизнь циркача не так уж и плоха, если сравнивать с бытом рабочих, крестьян и других «маленьких людей». Как минимум в цирке ты не носишь грязные тряпки и у тебя есть шанс стать любимцем публики. Хоть какое-то удовлетворение души, да и при удаче можно заработать на спокойную старость.
Кстати о звёздах цирка – вот один из них.
Между последними особенное внимание обращал на себя небольшого роста человек, обтянутый от груди до ног в полосатое трико с двумя большими бабочками, нашитыми на груди и на спине. По лицу его, густо замазанному белилами, с бровями, перпендикулярно выведенными поперек лба, и красными кружками на щеках, невозможно было бы сказать, сколько ему лет, если бы он не снял с себя парика, как только окончилось представление, и не обнаружил этим широкой лысины, проходившей через всю голову.
Это клоун Эдвардс, мастер своего дела, который был столь хорош, что диву даёшься. «Он один мог заменять целую труппу: был отличным наездником, эквилибристом, гимнастом, жонглером, мастером дрессировать ученых лошадей, собак, обезьян, голубей, а как клоун, как потешник — не знал себе соперника.»
Сразу видно – личность разносторонняя и даже не зазнавшаяся, так как он не тыкает своим величием, не устраивает свар с коллегами.
Клоун в этот раз привлёк внимание циркового режиссёра. Безымянного, бестелесного, но строгого– он только что распекал некую фрау Браун за то, что её дочь плохо выступала и трижды свалилась с лошади. Бедная женщина пыталась доказать, что девочка не виновата – это лошадка подвела, с такта сбивается постоянно.
Но какое дело до девочки! Какой тут может быть гуманизм и сострадание? Конечно же режиссёр заявил, что нужно больше репетировать, за жалование в сто двадцать рублей стыдно поднимать такие разговоры.
А вот к клоуну он отнёсся со всем почтением и вниманием. Но тут никакого секрета нет – понурый вид артиста ясно намекал что скоро у того начнётся вселенская тоска, перетекающая в жестокий запой.
Не очень ясно, что именно приводило клоуна в такое состояние. «Не было цирка в любом большом городе от Парижа до Константинополя, от Копенгагена до Палермо, где бы не хлопали Эдвардсу, где бы не печатали на афишах его изображение в костюме с бабочками!»
С таким большим успехом он, очевидно, получал не самое кислое жалование и мог бы жить, а не существовать. Если бы не пьянство...
Возможно, в какой-то момент его начинало страшно тошнить от окружающих, ведь с приближением рокового часа он отдалялся от коллектива, предпочитая общество детей и животных.
Но затем он столь отчаянно бухал, что пропивал и трико, и парик, и даже башмаки. Видимо в цирк он возвращался в одних трусах, благоухая перегаром и пугая народ пропитой рожей. Должно быть очень «весело» было приводить его в порядок после такого загула.
И вот клоун в очередной раз близился к синей яме. И конечно режиссёр его уговаривал дотерпеть до конца недели, ведь ежу понятно что ведущий клоун пропавший в кабаках, это большой урон доходам цирка.
Как бы желая привлечь ускользающее внимание артиста, режиссёр напоминает ему о некоем гуттаперчевом мальчике. Мол, клоун прежде заводил о нём какой-то разговор.
Клоун немногословен – мальчику плохо, мальчик стал хуже работать. Режиссёр кивает – конечно-конечно, он ведь под началом олуха-акробата. Но вывод всё равно беспощаден – никакого ему отдыха, заменить некем, пусть поработает ещё пару дней, а там уже и передохнёт.
Работать негры, солнце ещё высоко! Мальчику только восемь лет, а он должен вкалывать. И тут современный читатель подумает : «Надо бы парню помочь, надорвётся ведь. Да и должен ведь кто-то детишек защищать!»
Клоун не стал настаивать на своём при режиссёре, а затем отправился в каморку, где устроились акробаты.
Мебель дополнялась еще столом и двумя деревянными стульями. На одном сидел Беккер — совершенное подобие Голиафа. Физическая сила сказывалась в каждом его мускуле, толстой перевязке костей, коротенькой шее с надутыми венами, маленькой круглой голове, завитой вкрутую и густо напомаженной. Он казался не столько отлитым в форму, сколько вырубленным из грубого материала, и притом грубым инструментом; хотя ему было на вид лет под сорок, — он казался тяжеловесным и неповоротливым — обстоятельство, нисколько не мешавшее ему считать себя первым красавцем в труппе и думать, что при появлении его на арене, в трико телесного цвета, он приводит в сокрушение женские сердца. Беккер снял уже костюм, но был еще в рубашке и, сидя на стуле, прохлаждал себя кружкою пива.
На другом стуле помещался тоже завитой, но совершенно голый, белокурый и худощавый мальчик лет восьми. Он не успел еще простыть после представления; на тоненьких его членах и впадине посреди груди местами виднелся еще лоск от испарины; голубая ленточка, перевязывавшая ему лоб и державшая его волосы, была совершенно мокрая; большие влажные пятна пота покрывали трико, лежавшее у него на коленях. Мальчик сидел неподвижно, робко, точно наказанный или ожидающий наказания.
Итак, гуттаперчевый мальчик воспитывается под руководством хмурого силача, который как и клоун, не прочь заложить за воротник. Но у этого алкаша злая душа!
Эдвардс пытается уговорить его отпустить паренька с ним на прогулку, развеяться посреди трудовых будней. Мальчик даже меняется в лице, увидев мелькнувшую надежду.
Но неотёсанный Карл Беккер не видит в этом никакого смысла – мальчик плохо работал, хрен ему, а не увеселения!
Клоун тут же заткнулся и ушёл. Неужели он настолько слаб? Или столь же бесправен, как и все кто служит, а не управляет? Или не может его душа воспитать в себе мощный порыв, находя подлинное утешение лишь в алкоголе? Пока сложно сказать…
Сиротинушка горемычная
А дальше нам расскажут о самом мальчике. «Гуттаперчевым» его звали в афишах, ради красного словца. Гуттаперча – это такая смола, похожая на каучук, очень гибкая, эластичная.
Но автор подчёркивает, что лучший эпитет для Пети (да, у парня есть имя) это «несчастный». Мать его была кухарка-чухонка, а отец – русский солдат
Кто такие чухонцы? Этим словом называли всех коренных жителей нынешней Ленинградской области. Всяческая чудь, водь. Так могли называть и финнов, которые жили неподалёку.
Вполне закономерно, что чухонцев было немало в северной столице, они отправлялись туда на заработки так же, как нынче стремятся в Питер жители Средней Азии и Кавказа. Ну и работёнка у приезжих XIX века тоже была не сахар – мужчины чаще шли в трубочисты, а женщины – в кухарки. В целом это была дешёвая и достаточно надёжная рабочая сила. После революции их поток иссяк, а слово «чухонец» обрело скорее презрительно ругательный оттенок.
Но вернёмся к нашим беднякам. Анна, мать Пети, женщиной была мягко говоря своеобразной – на работе неуживчива, в личной жизни – нестабильна!
Всего две недели провела она на приличной службе, а уже охомутала солдата, который на период отпуска служил швейцаром. И тут же задумала свадьбу!
Причём и женишок оказался решительным – как только купил на базаре самовар, так сразу понял, что теперь-то надо непременно брать Анну в жёны. Чтоб самовар раздувала! Не мужское же это дело, ёлки-палки.
Ну ладно, сошлись они, заехали в узенькую комнатку под лестницей (у прислуги в ту пору и такое жильё считалось приличным). И тут, весьма не вовремя народился ребёночек! Неизвестно ждали ли его или просто сработал генератор случайных детей. Более того, мальчик родился не очень-то здоровым. Если бы подруга Анны, прачка Варвара, не додумалась встряхнуть неподвижного младенца, тот наверное даже не начал бы свою печальную жизнь.
Но Петя выжил и до пяти лет мыкался с матерью. По сути, его рождение не принесло ничего хорошего ни родителям, ни ему самому. Родители ссорились, а отца в итоге и вовсе лишили работы – прежде-то он жил один, а теперь привёл под лестницу целый «табор».
Но это ещё полбеды – отца вызвали в казармы и отправили на войну. Скорее всего это была русско-турецкая война 1877-1878, со славой русского воинства и сомнительными итогами. Ну а отец Пети разумеется был там убит, иначе просто быть не могло.
Его вдова с дитём никому были не нужны. Они голодали, искали лучшей жизни – и, кажется, нашли. На Чёрной речке, которая печально прославилась как место гибели Пушкина. Впрочем простому люду не было совсем не до поэзии. Суровая проза жизни, что поделать!
Пете там жилось привольно – мать поступила прачкой на пробочную фабрику, мальчик мог спокойно ходить за ней по пятам, никому не мешаясь. Возможно выпали на его долю и иные радости жизни простого мальчугана, правда о них ничего не сказано.
Сказано только, что здорово было сидеть на плоту, созерцать природу и слушать болтовню и смех женщин-работниц, отдыхавших после тяжелого дня.
Казалось бы, ничего особенного, но для Пети это было уже чем-то, приятными воспоминаниями, над которыми не было никакой тяжести бытия.
Но увы, мамаша снова решила устроить свою личную жизнь.
И так Анне жилось изрядно; но прошел год, другой, и вдруг, совершенно опять неожиданно, объявила она, что выходит замуж. «Как? Что? За кого?..» — послышалось с разных сторон. На этот раз жених оказался подмастерьем из портных. Каким образом, где сделано было знакомство, — никто не знал. Все окончательно только ахнули, увидев жениха — человека ростом с наперсток, съеженного, с лицом желтым, как испеченная луковица, притом еще прихрамывающего на левую ногу, — ну, словом, как говорится, совершенного михрютку.
Понять логику этой не шибко умной женщины трудно. Чем этот плюгавый маргинал ей вообще приглянулся? Не спорим, даже за неприятной внешностью может крыться доброе сердце, но уж точно не в этом случае! А может он просто имеет какой-никакой доход и в состоянии поддержать вдову с сыном? Тоже фига с маслом! Этот тип пил как свинья, водил в дом собутыльников, бил и жену, и ребёнка. Ну просто молодец! Идеальная кандидатура, мечта мазохиста!
Впрочем не зря существует поговорка «Любовь зла – полюбишь и козла».
А вероятно тут была вовсе и не любовь, а какой-нибудь разврат.
Ну а раз горе-портной исчезал и предавался алкоголизму, то Анне и Пете снова становилась нечего кушать. Поэтому Анна уходила на поденную работу, а ребёнок был сдан на хранение старушке-торговке, которую Петя даже звал «бабушкой».
Ситуация конечно невесёлая, но не самая страшная. Да только вот лучше не стало. Новый муж пропал с концами, по утверждению автора «видели его в Кронштадте; другие уверяли, что он тайно обменял паспорт и переселился на жительство в Шлиссельбург, или «Шлюшино», как чаще выражались.»
Какое чудное прозвище дали Шлиссельбургу! Зуб даю, в детских изданиях такой пикантной детали нет. Может там и алкоголизм сгладили…
Несмотря на то, что жизнь Пети и его матери осталось на том же уровне, Анна умудрилась заработаться до упора, обессилеть от голода и прекратить своё существование. Петя запомнил её похороны, но более всего он помнил собачий холод и неудобство случайной одежды с чужого плеча, в которую его обрядили.
Теперь Петя остался круглым сиротой. Да, его мать была себе на уме, не знала баланса между лаской и злобой в отношении сына. Но остаться совершенно одному – это страшно.
Впрочем пятилетнему мальчугану было сложно это осознать, тем более его не бросили умирать на улице голодной смертью. И вновь мытарства среди чужих людей, среди каких-то старух и безблагодатного быта.
Тут на горизонте вновь появилась прачка Варвара. Нет, у неё не хватило духу взять мальчика к себе. Она собиралась пристроить его к циркачам, что жили рядом с её каморкой.
Дело на первый взгляд благое – вдруг из Пети сможет вырасти хороший артист? Всё равно лучше, чем бродяжничать и просить милостыню.
Да, все в цирке узнали о трагичной истории паренька, дамы наверняка всплакнули, а господа почесали затылки. Но никто не горел желанием устроить судьбу мальчика. Кроме одного, не самого приятного субъекта.
Это был тот самый Беккер, Карл Богданович (забавное отчество, для немца-то). Когда к нему привели Петю, акробат в своём логове и пил и курил, без стеснения. Зачем же ему возиться с пацаном?
Одно ясно точно - вряд ли тут была какая-то жалость. Скорее расчёт. Можно и самоутвердиться за счёт парня, и получить от циркового руководства какой-нибудь ништячок, за дармового артиста!
Уже первая встреча с Беккером не принесла Пете ничего хорошего. Немец приказал ему раздеться, чтоб оценить его физическую форму. А вы когда-нибудь пробовали раздеваться перед чужим дядькой? А если он ещё при этом будет вам руки-ноги выкручивать? Вот то-то же!
«Добрая» тётя Варвара, как поняла, что Беккер признал парня годным, так практически сразу устранилась. А что же теперь делать мальчонке? Правильно угадали – страдать новыми способами!
Наставник весьма прозрачно намекнул, что при попытке побега (да и вообще при плохом поведении) Петю будут сильно бить по заднице, безо всякой пощады и сожалений.
Почему? Да потому что педагог из этого Карла, как из свиньи балерина.
Да, он тренировал Петю, обучал всем известным трюкам. Но вот беда – ему было в целом глубоко плевать на воспитанника. То есть за промахи он мальчика конечно и ругал и бил. А вот похвалить…Нет, это где-то за гранью. Купить Пете свежий комплект одежды, чтоб вне выступлений он не ходил в тряпье? Размечтался! Отправлять парня в баню чаще, чем в две недели? Ишь чего захотел! А может приобрести ему новые сапоги? Нет, парнишку можно только угощать тумаками!
Такому положению дел сокрушался знакомый нам клоун Эдвардс, когда заседал с бутылкой пива у Беккера. И доносил он вполне ясную мысль.
В следовавшей затем товарищеской беседе Эдвардс старался всякий раз доказать, что метод обучения Беккера никуда не годится, что страхом и побоями ничего не возьмешь не только с детьми, но даже при обучении собак и обезьян; что страх внушает несомненно робость, а робость — первый враг гимнаста, потому что отымает у него уверенность и удаль; без них можно только вытянуть себе сухие жилы, сломать шею или перебить позвонки на спине.
Неужели тебе, дорогой клоун, не пришло в голову, что соображалка Беккера недалеко ушла от берёзового пня? Отчего же ты сам не взял мальчишку на поруки? Ведь клоунов при цирке целая ватага. Акробату от этого никакого убытка, мальчонка же ещё не звезда публики. А ещё, если помните, Эдвардс был славен своей многофункциональностью!
И когда этот самый клоун показывал Пете, как выделывать те или иные штуки, мальчик куда лучше его понимал и справлялся без запинки.
Автор тоже отмечает неправильность этой ситуации
Под руководством Эдвардса он сделал бы, без сомнения, больше успехов; в руках Беккера дальнейшее развитие очевидно замедлялось. Петя продолжал бояться своего наставника, как в первый день. К этому начинало примешиваться другое чувство, которого не мог он истолковать, но которое постепенно росло в нем, стесняло ему мысли и чувства, заставляя горько плакать по ночам, когда, лежа на тюфячке, прислушивался он к храпенью акробата.
Да, прежде Петя просто терпел нужду и некоторые неприятные ситуации. А теперь у него тяжёлая работа, злобный учитель и он не получает от этого никакого удовлетворения. Любой бы на его месте горько плакал.
И когда кажется, что злодейка-жизнь не может придумать ничего хуже, выясняется обратное. Может, ещё как может! Как говорится – со дна постучали.
Раз, по возвращении труппы уже в Петербург, Эдвардс подарил Пете щенка. Мальчик был в восторге; он носился с подарком по конюшне и коридорам, всем его показывал и то и дело учащенно целовал его в мокрую розовую мордочку.
Беккер, раздосадованный во время представленья тем, что его публика не вызвала, возвращался во внутренний коридор; увидев щенка в руках Пети, он вырвал его и носком башмака бросил в сторону; щенок ударился головкой в соседнюю стенку и тут же упал, вытянув лапки.
Петя зарыдал и бросился к Эдвардсу, выходившему в эту минуту из уборной.
Беккер, раздраженный окончательно тем, что вокруг послышалась брань, одним движеньем оттолкнул Петю от Эдвардса и дал ему с размаху пощечину.
— Schwein! Швынья!.. тьфу!.. — сказал Эдвардс, отплевываясь с негодованием.
Жёстко. Стрёмно! Кабздец! Во-первых мы видим совершенно сволочную натуру Беккера. Из-за собственной неудачи он выместил злобу на беззащитном живом существе. Он тупо убил чужую собаку и возможно даже сделал это без грамма спиртного в крови. А если бы там был один только Петя? Или какой-нибудь случайный артист? Он бы его тоже по стеночке размазал?
С Беккера станется. Очень легко и просто душить чужую радость и нападать на тех, кто не в силах ответить.
Во-вторых, мы видим полное бессилие клоуна. Его хватило только на ругань, он не пресёк расправу, они не сделал ни-че-го. Да, должно быть Эдвардс слабее чем этот самодовольный качок. Но будь у него острое чувство справедливости, а ещё какой-нибудь тяжёлый предмет в руке для гарантии – всё повернулось бы иначе. А то выходит так - собаку убили, мальчику дали леща, а вялый Эдвардс положил болт. И позже наверное внепланово ушёл в запой с тоски. Стыд и срам!
Мальчик остаётся в объятьях страданий. Даже жизнь бродяги на улице имела бы больший смысл, чем невольное житьё в яркой клетке цирка.
Сладкая жизнь буржуинов.
Пока одни страдают и голодают, другие наслаждаются жизнью, кушают досыта да ещё и поплёвывают с высоты своего положения. Увы, такой контраст для человечества привычен, обращает на него внимание и Григорович, бывший птенцом дворянского гнезда. Он весьма подробно описывает красоты графского дома, а так же его обитателей.
Вот возьмём одну из комнат:
В одной из комнат вся нижняя часть стен была буквально заставлена игрушками; они группировались тем разнообразнее и живописнее, что у каждого из детей было свое особое отделение.
Пестрые английские раскрашенные тетрадки и книжки, кроватки с куклами, картинки, комоды, маленькие кухни, фарфоровые сервизы, овечки и собачки на катушках — обозначали владения девочек; столы с оловянными солдатами, картонная тройка серых коней, с глазами страшно выпученными, увешанная бубенчиками и запряженная в коляску, большой белый козел, казак верхом, барабан и медная труба, звуки которой приводили всегда в отчаяние англичанку мисс Бликс, — обозначали владения мужского пола. Комната эта так и называлась «игральной».
С позиций нашего века – ничего сверхъестественного. Но только представьте как это смотрелось тогда. Ребёнок из народа даже помыслить о такой красоте не мог, он довольствовался тряпичными куклами, деревянной дуделкой да лошадкой на палке. И то – если повезёт!
Зато дети богачей с пелёнок были снабжены всеми радостями жизни. И слюнки им вытирали, и в попку целовали, и толпа прислуги вокруг суетилась.
Вот и здесь такая же история. В доме графа Листомирова живёт куча народу и всем там привольно, это ж не «хрущёвка» и не коммуналка!
Загибаем пальцы! Граф и графиня – раз, два. Ребёнки в количестве четырёх штук – уже шесть. Англичанка, швейцарка (учительница музыки) и кормилица для младенца – ещё трое. И бонусным, десятым членом семейства идёт тётя Соня, сестра графини, которая является бесплатной нянькой для детишек.
А каковы сами детишки? Младенца конечно не учитываем, с него взять нечего. А вот остальные…
Есть малолетний барчонок пяти лет от роду, который не вызывает у меня никакого умиления
Его окрестили Павлом; но мальчик получал одно за другим различные прозвища: Бёби, Пузырь, Бутуз, Булка и, наконец, Паф — имя, которое так и осталось. Мальчик был пухлый, коротенький, с рыхлым белым телом, как сметана, крайне флегматического, невозмутимого нрава, с шарообразною головою и круглым лицом, на котором единственною заметною чертою были маленькие киргизские глазки, раскрывавшиеся вполне, когда подавалось кушанье или говорилось о еде.
Не шибко заметна и одна из сестёр – Зинаида, или же просто Зизи, коей шесть лет. Ох уж эти дегенеративные прозвища! Зизи, Кики, Фифи! Словно комнатных собачек так зовут, а не людей. Зина - обыкновенная капризная девчонка, которой к примеру непременно нужна кукла, которая бы кричала. Ибо кричать вместо куклы – это уже моветон! Впрочем в сюжете эта девочка вообще проездом.
А вот старшая дочь рода Листомировых заметно выделяется. Во-первых красавица – она и тоненькая, и нежная, и свежая как только что снесённое яичко (!) К тому же она смотрит на мир большими серо-голубыми глазами и имеет густые и мягкие волосы пепельного цвета.
Во-вторых она ещё и умница. Старших слушается, за поведением младших следит, до капризов не опускается. Одна слабость у неё есть – это тяга к сочинению басен и сказок. Правда когда ей показали настоящего поэта (а это был целый Тютчев!), то она сказала следующее : «Я думала, мама, что стихи сочиняют только ангелы...»
Да, старичок Тютчев на ангела не потянет. Зато Пушкин – это уже целый архангел, получается! Тогда ставим вопрос ребром – что сочиняют черти? Похабные частушки? Тяжёлый металл с нечленораздельными воплями? Адский рэп? Или может они работают на нашу попсу?
Кстати Тютчев это тот самый, который любит грозу в начале мая. И не стало его в 1873 году, значит условное время действия повести, это максимум 1878 год. Но это так, к слову.
Верочка – чуть ли не главный положительный герой повести. В плане доброго нрава с ней может поспорить разве что тётя Соня, которая даже ругаться не умеет.
Кстати о ней! Добрая тётушка обещает детворе и покупку игрушек, и поход в цирк, так как они себя хорошо вели.
Родители впрочем сомневаются в пользе цирка. Ох, видели бы вы этих родителей! Таких аморфных, невнятных существ я давненько не встречал на книжных страницах.
Графин…эээ, то есть граф – до крайности задумчивый дядька, который вроде как должен был стать блестящим дипломатом, а вместо этого живёт какой-то никчёмной жизнью. Есть вроде и чин, и семья и деньги – но на уме у Листомирова одни только недодуманные мысли, на языке оборванные на полуслове фразы. Среди них есть коронная цепочка – «Tu penses? Tu crois? Quelle idée!», что в переводе значит «Ты думаешь? Ты полагаешь? Какая мысль!»
Он даже не в состоянии быть деспотом, что подмечает автор. Весь графский гнев выливается в крайнее недовольство беспорядком – граф оказывается закоренелым перфекционистом и любой криво лежащий карандаш действует ему на нервы.
Под стать душевным странностям и его внешность – это длинный, тощий и бледный человек.
Его жёнушку тоже сложно назвать здоровой и довольной, «убитую горем после потери четвертых детей и страшно истощенную частыми родами, как вообще бывает с женами меланхоликов»
Знаете что получается? Медлительный граф витает в облаках, покуривает пахитоски (это не обычные папироски, а тонкие, обернутые листом кукурузного початка), блюдёт традиции по мере сил. А жена его в это время превращается в натальную фабрику, в родильный комбинат!
Конечно и в этом был свой резон. Нетрудно понять, что граф долго и упорно хотел увидеть настоящего наследника, продолжение мужской ветви рода. Ну хорошо, получите-распишитесь. А дальше зачем рожать? Так как Паф считается единственным мальчиком, значит свежий младенец – это опять девочка!
Хотя кто разберёт этих меланхоликов…Может сидел этот граф в кресле, задумчиво пялился в потолок, потом повернул голову к жене и сказал : «Что-то тоскливо мне. Кажется тебе снова придётся рожать, дорогая!»
Ну ладно, оставим тему родов. Куда интереснее воспитание!
И тут получается ещё круче. Граф занят своей непонятной службой, графиня недужит. А воспитание отпрысков удобненько легло на чужие плечи. Ясное дело, что такая практика у дворянства была в ходу, можно было вообще сослать дитяток бабушке-помещице в какой-нибудь Туруханский край.
Но всё равно возникает вопрос – а кем вы тогда будете для своего ребёнка?
Ежели всё своё детство чадо проведёт с другими людьми, то мама с папой окажутся малопонятной фоновой декорацией!
Во всяком случае в повести именно так и выходит. Может именно поэтому ни графине, ни графу не досталось имён от автора.
Что есть дети, по логике этой парочки? Это какие-то нервные впечатлительные создания, с которых нужно пылинки сдувать, цирк их слишком впечатлит…И не дай боже если там будут стрелять!
Короче говоря, родители в цирк не поедут, слишком уж погружены в свои серые будни.
Проклятое представление
С самого начала книги метель грозилась сковать работу цирка. Но природа бессильна перед волей автора.
И вот цирк набит зрителями, гремит оркестр, а детишки замирают в ожидании чудес.
В том числе и графические спиногрызы Листомировы. Средь которых вновь подчёркнута Верочка:
Голубая атласная стеганая шляпка, обшитая лебяжьим пухом, необыкновенно шла к ее нежно-розовому лицу с ямочками на щеках и пепельным волосам, ниспадавшим до плеч, прикрытых такою же стеганой голубой мантильей.
Всё, мы поняли, что она там всех затмила и люди падали штабелями в обморок.
У уцелевших лезли глаза на лоб и вырывались вопли восхищения. Да кому нужен этот ваш цирк! Давайте дружно пялиться и отпускать комплименты этой девице!
Шучу-шучу. Просто других мощных персонажей автор не нашёл.
А в мыслях у Верочки твёрдо поселился гуттаперчевый мальчик. Он покорил её ещё с афиши. Почему? Потому что мальчик? Или потому что она не знала, что дети в цирке способны на что-то?
Логика современного читателя подсказывает, что это неспроста. Чарующая встреча, робкая дружба, приятный миг жизни. Ведь так же бывает в детских книжках?
Очень часто там сталкивают разных героев, подбрасывают им занятные приключения. Ну давайте посмотрим…
Сначала выступает ватага клоунов, в том числе и Эдвардс. Но звезда цирка уже явно не в форме – работал без огонька и быстро исчез.
Потом лошадь с наездницей, жонглёр, учёные собачки…а мальчика всё ещё нет. Он во втором отделении и детишки его уже заждались. А некоторые и зажрались – Паф в антракте снова набивает живот. С таким талантом он скоро в дверях застревать будет!
Но вот антракт закончен и Беккер появляется на арене. И Петя. То есть никто и не знает, что это Петя. Вряд ли маленького акробата шибко часто звали по имени, уж не говоря о ласковых вариациях.
Два циркача стоят в телесных трико, рядом с ними золочёный шест. Беккеру надобно его держать, а Пете лезть на самый верх и выделывать трюки.
Представление идёт, хрупкий мальчик выполняет упражнения. Вслед ему летит многоголосое «Браво» и редкие встревоженные «Довольно! Не надо!»
Все прекратилось как-то резко и неожиданно. Петя не удержался и рухнул на арену.
Крики и визги, кто-то зовёт доктора. Упавшее тело окружила цирковая прислуга и никто кроме неё не видит, насколько всё плохо.
Да никому это и не интересно, чёрт побери! Зрители просто начали расходиться. Похоже все поняли, что это фиаско и больше здесь делать нечего.
А ещё этот случай должно быть щедро раздал ворох бесплатных психологических травм!
Во всяком случае, Верочка, особа впечатлительная и нежная, такого выдержать не смогла. И в цирке и дома она рыдала, и постоянно вскрикивала «Ай, мальчик! Мальчик!».
Напоследок автор показывает нам безысходную картинку
Во внутреннем коридоре только слабым светом горит ночник, прицепленный к стене под обручами, обтянутыми бумажными цветами. Он освещает на полу тюфяк, который расстилается для акробатов, когда они прыгают с высоты; на тюфяке лежит ребенок с переломленными ребрами и разбитою грудью.
Ночник освещает его с головы до ног; он весь обвязан и забинтован; на голове его также повязка; из-под нее смотрят белки полузакрытых, потухающих глаз.
На мгновение появляется тоскливый клоун Эдвардс, он подходит к мальчику, прислушивается, всматривается в умирающее лицо.
Он ничего не скажет ему. Ничего не скажет и сам мальчик, за всю книгу не получивший собственного голоса. Клоун уходит туда, где его ждёт початый графин водки. Мальчик уходит в мир иной - на следующее утро его уже нет на афишах, он стёрт, будто его и не было.
Впрочем Петя с самого начала обречён, автор не даёт ему никакого шанса. Метель не может отменить представление, клоуну не удаётся вывести мальчика на прогулку, ранее Эдвардс не в силах и спасти щенка, уж не говоря о возможном покровительстве. А ведь даже маленькие радости способны прибавить человеку силу и тягу к жизни.
Что было бы, если б одна единственная прогулка состоялась?
Мальчику хватило бы сил исполнить номер, клоун бы не ушёл в запой, а может нашёл бы в себе волю выступить против Беккера.
А ещё эти Листомировы… Они тут показаны для контраста и суровый закон реализма не позволяет им вмешаться в ход событий. Богачи находятся на другом уровне, от циркачей их отделяет невидимая и прозрачная стена классового неравенства.
Верочка видит Петю, видит и его гибель. Но она бессильна.
Впрочем ей одной, должно быть, уготована счастливая судьба в этом мире.
Кто знает, может пораженная трагедией, через годы Вера все свои силы бросит на помощь беспризорникам?
Быть может гибель Пети станет и гибелью её прежней, беззаботной личности.
В цепкие объятья смерти могут отправиться и Беккер с Эдвардсом. У меня есть для них вполне реалистичные сценарии – акробат помирает от ножа в пьяной драке, а клоун вешается от тоски. А почему нет? Им бы подошло!
Что по итогу?
Однозначно недетская история, которая появилась задолго до оформления детской литературы как полновесного течения. Это скорее типичная наша классика, только с персонажами-детьми.
Но чему же она учит? Где смысл? Автор не подводит никаких итогов, обрывая произведение на трагичной ноте.
А смыслы тут имеются. Не всем и не везде живётся хорошо. Справедливость и логика не всегда работают, далеко не всегда…
Для современного ребёнка может быть открытием, что многие его сверстники столетней давности не только жили в суровых условиях, так ещё и работали наравне со взрослыми. А взрослым было не до жалости.
Да, сейчас тоже можно встретить неблагополучные семьи, а тогда это был целый неблагополучный класс, который недоедал, носил рваньё, а страдание и смерть были его верными спутниками.
Радуйтесь, что мы не там, а тут, в тепле и сытые!
Важной вещью являются и людские характеры. Бывают люди, со скотскими повадками, бывают и безвольные болванчики. И пример с таких брать точно не стоит.
Но в уместности этой книжки во внеклассном чтении на третий класс, я всё же сильно сомневаюсь!