Энджи двадцать два года. Из них он уже девять лет рыбак, четыре года муж и два года отец. Перед спуском лодки на воду он треплет заспанную двухлетнюю дочурку по голове и целует жену в нос — это самое большое проявление нежности, которое я здесь видела. Он бойко разматывает сети и забрасывает их одним взмахом руки в нужные места — тесть, дон Чементо внимательно смотрит и всякий раз восхищённо хвалит: — Хорошего парня я себе домой взял, хорошего! Хороший парень усмехается в крошечное пушистое подобие усов, доволен. Говорит Энджи мало, больше молчит и глядит в море, словно просвечивая его толщу глазами. А ещё, поёт. Здесь вообще не поют обычно, сколько я ни спрашивала — даже текстов песен не знают. Но вот, свершилось — молодой рыбак тянет сеть и напевает обрывки не связанных между собой фраз на разные мелодии, неузнаваемые, но весёлые. Ругается на нашу новоназванную рубы — на пура рану. Такая колючая и прыткая оказалась, что прорвала сеть, свалилась на ногу и проколола два пальца, почти насквозь. Пришлось временно передать весло дону Чементо и побыть медсестрой, сделать пострадавшему перевязку из куска рубахи, чтоб хоть грязью не забились раны, пока на берег не выйдем.. Пока сидим на дне лодки и ждём нового рыбьего захода в сеть, Энджи свешивается за борт, гладит ладонью море и что-то бормочет под нос. — Ты что, с морем разговариваешь? — Нет, с мамой. — А где она сейчас? — Здесь, в море. Умерла. Мы мёртвых в море кладём спать. Хватает за клюв особо обнаглевшего пеликана, пытавшегося выкрасть рыбину прямо из под рук рыбака. Втаскивает его в лодку, ругает, потом гладит, даёт погладить тестю, выпускает. Швыряет ему в след худенькую сардинку, кричит: — Ешь, когда даю, бандит! Вытирает руки о футболку с изображением Богоматери. Смотрит на меня, говорит: — Это у меня специальная футболка, только на рыбалку её надеваю. — Почему именно её? — Жена купила, когда была в городе после рождения дочки. Подарила, чтобы я всегда был жив и не оставил их одних. Выгребает рыбной ладонью остатки сладкого риса из ведёрышка, взглядывает на небо. — Ну, что, отец? Последнюю вытаскиваем? Скоро солнце начнёт горячо печь, тебе опять плохо станет от жары. Давай, потащили.