ПРОСТИЛ

П Р О С Т И Л

Поезд ждал. Ждал, когда люди попрощаются друг с другом. Матери с сыновьями, сёстры и дети — с братьями и отцами, жёны с мужьями. Слышались тихие напутствия матерей: "Ты береги себя, не лезь на рожон..." "Да ладно, мам, не переживай, всё нормально будет..." А рядом не то сестра, не то жена: "Ты пиши сразу, если что надо, не затягивай." "Да что там, сладкого охота. А курток разве напасёшься, каждый день рвутся." От вагона исходило какое-то техническое тепло и согревало, казалось, в этот прохладный осенний день.
Он не смотрел на неё, делая вид, что заинтересован чем-то в стороне. "Может быть, не надо было идти его провожать?" - думала она, прижимая к себе Ванечку и, помогая Петру укоротить время до отхода поезда, наклонилась к сыну:
— Ты не замёрз?
— У,у.
—

Она спешила к Машке на Днюху и неожиданно была сбита с ног. Нет, не упала, просто от неожиданного лёгкого столкновения потеряла равновесие и чуть не уронила коробку с вазой — подарок подруге. А он стоял и улыбался. Совсем не красавец, но высокий и, какой-то, надёжный, что ли. Она развернулась и хотела уже бежать дальше, забыв это сиюминутное недоумение, но тут же в голове всплыла его довольная (наглая?) улыбка.
— Чё уставился? — спросила, повернувшись к нему.
— Да ты же красивая, сама знаешь.
"Не, ну каков наглец, а? Я что, без тебя не знаю? За мной что, зря по трое враз бегают? А уж ты то..." — и она бесцеремонно оглядела его сверху вниз. Не дурак, поймёт. И снова развернулась убежать.
— Давай коробку понесу, а то ведь уронишь.
"Ну уж это слишком...",— и отдала подарок.
—

Кто-то из уезжающих уже начинал запрыгивать в вагон: всё сказано, все перецелованы, рукопожаты и обняты, что тянуть эти утомительные минуты? — ведь все ждут отправления. А она делала вид, что застёгивает распахнувшуюся курточку Вани, которая, как назло, ну никак не хотела подчиниться ловким женским пальцам.
Наконец, раздался предупреждающий гудок и как то сразу все зашевелились, заспешили, какая-то неразбериха... как и тогда.
—

Тогда они и прожили то всего ничего. Да и понять то она не успела, чем он её взял, да и взял ли? Она до сих пор не определилась: по-настоящему ли она вышла замуж, или так, понарошку? Она то, красавица, не успев развестись, сразу поклонниками обрастёт... Эх, ну какая легкомысленность? Ну почему, почему разум приходит так поздно? Как всё вернуть, как? Ваня, Ванечка, ну почему ты не Петрович? По-че-му?
Он стал совсем другим, замкнутым, отрешённым. Этот любящий, преданный человек стал вдруг холодным. Нет, не холодным — в нём всё также чувствовалась тёплая сила, но где-то там, глубоко. Про развод он не говорил, но заговори она, кивнул бы головой. Из роддома встретил, но к Ванечке по ночам не подходил. Может быть, и не спал на своём диване, но не подходил. И вроде как бы само собой разумеющееся однажды пришёл и спокойно сказал:
— В военкомат ходил, записался добровольцем, послезавтра уезжаю.
И вот, через полтора года, отпуск. Но даже фронтовые трудности, смертельные опасности не смогли заглушить его боль, боль предательства. Всё такой же угрюмый, молчаливый.

—

Наконец все забежали в вагон и снаружи остались только провожающие. И они.
Проводница уже приготовилась опускать полок и тут Пётр резким движением сделал шаг, присел, посмотрел Ванечке в глаза, поцеловал в щёчку, чуть сдавил в своих объятиях, затем немножко отставил лицо и подмигнул мальцу, а потом... А потом подошёл к ней, взял её в руки и притянул к себе, обнял.
— Прости.
Слёзы хлынули из её глаз. "Господи, что же это такое..?"
— Прости.— ещё раз сказал он, чмокнул и побежал к вагону. Полок уже лежал на месте и Пётр с лёгкостью взлетел на него, чуть подтолкнув при этом проводницу. Поезд начал набирать ход, а он стоял и смотрел на неё и лицо его было открытым — тем самым, с улыбкой.
"Простил. Господи, простил!"