— И что это значит? — дрожащим голосом и со слезами в глазах переспросила Вета. Александр Степанович только развёл руками:
— Я не рекомендую Вам ехать сейчас в Киев, это небезопасно.
Девушка с шумом выдохнула: её мечта о попадании на Межнар разбилась о политику — уже пять дней, как Крым стал частью Российской Федерации, и это решение не имело обратной силы. Военные без опознавательных знаков на улицах стали уже привычны, их присутствие даже не замечали. Украина, разумеется, не смирилась с этим, поэтому приглашения крымским школьникам на всеукраинскую олимпиаду силу не утратили — и Вета была готова поехать в украинскую столицу, чтобы взять там свою законную медаль.
Это третья часть повести о Крымской весне 2014 года. Главная героиня - Вета Воронкова, симферопольская старшеклассница. Первая часть - здесь. Вторая часть - здесь.
— А дальше что? — спросил Львовский. — На сборы тоже поедете, на Межнар под украинским флагом?.. Будете кричать «Слава Україні» и писать Межнар на украинском?
Вета сомневалась, что последние два обстоятельства будут обязательными для неё в украинской команде на IMO, но при этом отдавала себе отчёт, что готова всё это выполнить.
— Сперва ещё есть EGMO, — напомнила она учителю, который не воспринимал это сексистское соревнование, придуманное два года назад, всерьёз. — - Лиза там ещё в прошлом году медаль взяла…
Львовский помнил, что ему в прошлом году после всеукраинской олимпиады звонил тренер — leader в классической терминологии, позаимствованной у Межнара — украинской команды и предлагал отправить его ученицу на EGMO. Помнил он и свой ответ. Вряд ли киевляне решились бы повторять своё предложение в этом году.
— Вета, поймите, мы с Вами больше не относимся к Украине, — начал длинную речь Александр Степанович. — Вам теперь следует думать не о всеукраинской, а о всероссийской олимпиаде!
Девушка, однако, была настроена скептически:
— И кому я там нужна?
Педагог улыбнулся:
— Мне сегодня ответил лично Агаханов: я обнаглел настолько, что написал ему на адрес с сайта IMO — его заверили чиновники из профильного министерства, что всех крымских школьников, имеющих по украинским правилам право на участие во всеукраинской олимпиаде, пригласят на аналогичный по статусу тур Всеросса.
Лизавета подняла взгляд на явно довольное лицо Львовского и не стала скрывать робкую надежду, которая затеплилась в её глазах.
— Попасть в команду России наверняка сложнее, — задумчиво протянула она.
— Зато Всеросс не нужно писать по-украински! — ввернул шпильку Александр Степанович.
«Если бы это было проблемой!» — подумала Вета, но не стала произносить этого вслух. Как всегда, она предпочитала жить в реальном мире, а реальность была такова, что в Крым пришла Россия. Неважно, как это называть — аншлюс, оккупация или демократическое волеизъявление жителей — но это факт, который никак не изменится в зависимости от отношения к нему.
Нельзя сказать, что Лизавета Воронкова была против возвращения Крыма в состав российского государства — наоборот, она входила в то абсолютное большинство крымчан, которые полностью поддерживали происходящие перемены, годом позже она бы сама проголосовала «за» на референдуме, для которого сейчас возрастом не вышла. Тем не менее, она по-прежнему хотела медаль Межнара, получить которую ей вполне по силам, если только удастся попасть туда.
И тут в отбор вмешалась большая политика. По закону все жители Крыма получают российское гражданство, если только не откажутся от него в письменной форме в течение ближайшего месяца — но гражданку Российской Федерации в украинскую команду точно не возьмут. Это Вета отлично понимала. Написать этот самый отказ от гражданства она тоже не могла, поскольку с украинским паспортом дальнейшую жизнь придётся связывать с Украиной, в которую Крым больше не входит — даже если когда-нибудь юрисдикция сменится обратно, это произойдёт нескоро, а жизнь человека довольно коротка. Соответственно, с восемнадцатого апреля путь в украинскую сборную для Веты будет заказан, а её единственной надеждой на попадание на IMO останется Всеросс и последующий отбор в российскую команду.
Девушка прекрасно понимала, что в России её явно никто не ждёт, у них хватает своих кандидатов на место в команде, и её шикарные результаты на региональной крымской олимпиаде вряд ли там кого-то очаруют. Тем не менее, мысли о России присутствовали у Веты и раньше, когда она с горечью говорила о том, что «мне придётся отбираться в сборную Украины, потому что никакого другого паспорта у меня нет» — теперь будет, но хорошо ли это?
До Веты в Крыму давно не было олимпиадников похожего уровня. Многие уезжали в Киев — или в Москву — чтобы получить доступ к образованию более высокого уровня. Вета бы и сама уехала, если бы у неё была возможность — к брату в Киев, например, она даже почти собралась в прошлом году, но заболела во время вступительных экзаменов в физматлицей при университете.
Украинское олимпиадное движение, в основном, представлено киевлянами — в том числе учащимися интерната, собранными ими по всей стране — и харьковчанами, среди которых тоже могли оказаться уроженцы других городов Юго-Востока. Первая столица Украинской ССР по-прежнему оставалась сейчас во многих смыслах центром русскоязычной Украины, и математическое образование не оставалось в стороне. Крым в этой схеме стоял несколько особняком, не имея ни интеллектуальных, ни материальных ресурсов для того, чтобы развиваться в направлении олимпиад.
В России очевидные центры притяжения физматобразования — это Санкт-Петербург и Москва, но практически в каждом областном или республиканском центре имеется свой лицей с высоким уровнем обучения, который собирает таланты в окрестностях и готовит их к, в том числе, к олимпиадам. И никого не удивляет, когда на IMO в российской команде появляются ребята из Казани, Ижевска или Новосибирска.
— Чисто статистически, украинский отбор пройти проще, — заметила Вета на прощание, поднимаясь со стула, в котором провела двадцать три минуты разговора с Александром Степановичем, — но мы живём в реальном мире, а не в идеальном, не правда ли?
Истеричные нотки в её голосе ускользнули от внимания Львовского, который понял только отсылку к его собственной фразе — принципы Воронковой происходили из обращённого к ней его высказывания, сделанного в середине её седьмого класса, когда Вета призналась своему учителю в том, что мечтала попасть на регион по восьмому. Он утешал её, как умел, а потом изрёк цитату, ставшую её основным жизненным кредо: жить надо в реальном мире, а не в идеальном.
Вета практически убежала из кабинета Александра Степановича, оставив его в недоумении, поспешно выбежала из школы и потом уже быстрым шагом направилась в неизвестном направлении — неизвестном даже ей самой. Погода располагала к прогулке, было тепло и светло, но по-прежнему не очень жарко. Весна несильно отличалась от второй половины января и большей части февраля. Внешний вид улиц при этом изменился значительно: повсюду несли службу «вежливые люди», чья боевая задача заключалась в том, чтобы боевой ситуации не возникло, а на лицах обычных горожан появились улыбки. Вета временами перехватывала взгляды людей разного происхождения, обращённые в сторону вооружённых парней в камуфляже без знаков отличия, и видела в этих взглядах что-то вроде надежды. Это было ново.
На пятачке у входа в парк имени Шевченко в створе улицы Батурина скучали два парня с автоматами. У обоих были достаточно молодые лица, но по их форме было невозможно вычислить их воинских званий в российской армии. Вета решила с ними поговорить и уверенным шагом направилась в их сторону. С каждым шагом, однако, её уверенность уменьшалась. Но парни уже заметили её, и отступать было поздно.
— Добрый день… — пробормотала девушка. Солдатики кивнули и улыбнулись ей немного неловко.
Повисла пауза, потому что решимость Веты начать разговор растаяла без следа.
— Девушка, Вы чего-то хотели? — взял инициативу в свои руки один из парней — ростом на полголовы повыше своего напарника, он, по-видимому, был постарше него если и не по званию, то по возрасту, и чувствовал себя здесь поувереннее.
— Да вы наверняка уже устали от таких, как я, любопытных Варвар… — голос девушки звучал крайне неуверенно, а чтобы разобрать слова, нужно было сильно прислушаться.
Парни переглянулись и обменялись улыбками: действительно, вопросы о том, кто они такие и как сюда попали, им каждый день заставили больше одного раза. По инструкции они не имели права вступать в контакт с гражданским населением, но реальность накладывала отпечаток — к тому же стоять целыми днями на боевых постах было достаточно скучно, поэтому разговоры с крымчанами развлекали их. Периодически к ним подходили симферопольцы, особенно старшего поколения, и благодарили их за то, что на их земле течёт мирная жизнь.
— Вы тоже хотите узнать, кто нас прислал? — спросил второй солдат.
Вета отмахнулась:
— А то я не знаю, кто у вас, в России, верховный главнокомандующий… Имени своего непосредственного командира вы мне всё равно не сообщите, потому что я могу быть засланной через перешеек украинской шпионкой, так что всё, что можно про вас узнать, я и так знаю…
На лицах солдат читалось недоумение: если эта девушка всё хорошо понимает, то зачем она тогда вообще к ним подходила?
— Вы не возражаете, если я всё-таки поделюсь с вами своей печалью? — вдруг решилась Вета. Парни не возражали: им реально было скучно стоять тут без дела. — Я заканчиваю одиннадцатый класс, занимаюсь математикой, пишу олимпиады. На всеукраинскую прошла, собиралась там «золото» взять и на международную потом поехать… И вдруг мне неделю назад говорят: Крым больше не Украина, ты больше не гражданка Украины — так что отложи мечту в сторонку и благодари Бевского за то, что спас тебя от укронацистов…
Напряжённую работу мысли у парней можно было прочитать на их лицах: сделать вывод, что последует за всей этой историей, им было трудно — интеллект у них был выше среднего, но для того, чтобы понять Вету Воронкову, этого явно мало.
— И самое страшное, что я легко готова поверить, что если бы не он — если бы не вы — здесь бы сейчас патрулировали улицы боевики Яроша, и это было бы не так мило и спокойно, как сейчас; я верю, что нам здесь грозило бы продолжение насильственной украинизации, которую здесь проводили годами, и я легко могла бы стать жертвой какого-нибудь отморозка, который приехал из Киева или Львова, чтобы насильно погрузить нас в светлое будущее… Я верю, — Вета распалилась не на шутку, — что в российском Крыму мой папа, наконец, найдёт постоянную работу, на которой не задерживают зарплату по несколько недель, а мама перестанет работать на две ставки, фактически не бывая дома, чтобы купить нам с Катькой нормальную одежду или тетрадки для школы… Но из российского Крыма я вряд ли попаду на Межнар — вот и скажите мне, стоит ли крушение моей мечты обещанного всем нам рая?
Солдаты переглянулись: они точно не ожидали подобного вопроса в конце исповеди этой странной девушки. И ответить им на него, по сути, было нечего.
— Не уверен, что это поможет, — проговорил младший из парней, — но мои младшие брат и две сестры в Воронеже сейчас живут полноценной жизнью, потому что я после срочной остался служить, а не поступил в университет, чтобы ещё пять лет сидеть на шее у матери…
— Вась, аккуратнее, — предупредил сослуживца старший.
Вета искренне проигнорировала слово «Воронеж». Её не интересовало, откуда он был родом. История, однако, заинтересовала девушку: этот Вася, если, конечно, имя было настоящее, пожертвовал своей потенциальной карьерой ради своей семьи, ради того, чтобы его родственники жили лучше… Действительно, эгоцентричная натура Веты требовала, чтобы всеобщее благо не противоречило её собственному, тогда как реальность говорила об обратном. И ей это не нравилось.
— Я так и думала, что надо смириться, — вымученно улыбнулась девушка.
— А в России на эту самую международную олимпиаду не отбирают? — спросил тот из солдат, который не Вася. Вероятно, он соображал немного быстрее своего товарища по оружию, хотя это вполне могло быть следствием того, что он дольше спал накануне.
Вета улыбнулась и развела руками:
— Отбирают. Только конкуренция немного выше.
— Волков бояться — в лес не ходить, — возразил ей Вася.
«А ведь он прав!» — подумала девушка. — «С чего я решила, что не смогу пройти отбор от России?» Реальный мир диктовал свои условия и, в любом случае, играть ей предстояло по его правилам.
— Спасибо за совет российской армии! — улыбнулась Вета парням.
— Не армии, — вновь возразил Вася. Его напарник едва не огрел его своим автоматом по затылку.
Будучи неплохим математиком, Лизавета сделала абсолютно верное предположение, где служили её собеседники, если это не армия: черноморский флот. У России нет других союзников, кроме армии и флота, поэтому выбор не был особенно велик.
Старший мичман Василий Котов проводил Вету заинтересованным взглядом. Его сослуживец, младший лейтенант Николай Зубов, проследил его взгляд и иронично заметил:
— У тебя в Воронеже точно никакой девчонки не осталось?
— Когда уж мне! — вздохнул Вася. — Вечно служба, дома почти не бываю…
Коля мог ему только посочувствовать. На посту им ещё оставалось полтора часа, после чего их должны были сменить. Никаких происшествий за время дежурства не произошло и не ожидалось.
Поговорив с парнями, Вета продолжила свой путь в случайном направлении. Её мысли также продолжили движение в непредсказуемую сторону. Прогулка, как всегда, хорошо стимулировала мыслительный процесс. А подумать ей было над чем.
Первым пунктом шла начинающаяся послезавтра в Киеве — неделю назад Харьков стал площадкой противостояния антимайдановцев (именуемых в украинских СМИ «пророссийскими активистами») и сторонников осуществлённого переворота, поэтому там олимпиаду проводить власти сочли небезопасным — всеукраинская математическая олимпиада. Все, с кем Вета обсуждала этот вопрос, убеждали её не рисковать и не ездить в столицу Украины. Большинство собеседников уверенно утверждали, что Киев теперь небезопасен, что он «бандеровский», что по его улицам бродят укронацисты, которые убивают всех, кто не говорит на их языке (раньше такие истории, в форме анекдотов или баек, ходили про Львов и другие западные города).
Шутки кончились ещё в ноябре прошлого года. Теперь всё максимально серьёзно: и крайне правые отморозки, и российские военные, и переворот в Киеве, и захват власти в Крыму. Причём всё это уже очень вряд ли откатится назад — подобные решения в политике становятся легитимными, только если настаивать на своей правоте и не идти на уступки. Поэтому в ближайшие годы украинская власть будет настаивать на своей правоте в свержении прежнего режима, а российская — на законности присоединения Крыма. Этого ничто не изменит: возражать России, с её ядерным арсеналом и прочей военной мощью, никто не решится, а позицию Украины станут защищать другие европейские державы, которые уже выразили единогласную поддержку случившемуся перевороту.
Вета ненавидела политику. Если раньше она считала себя обычным аполитичным подростком, временами размышляя на политические темы, но не считая это важной темой лично для себя, то теперь, когда политические процессы повлияли на её жизнь, она возненавидела эти процессы.
Разумеется, будучи русской жительницей Симферополя, невозможно не поддерживать то, что большая часть мирового сообщества называет аннексией. Разумеется, Вета не хотела бы жить в стране, где русскоязычные внезапно оказываются гражданами второго сорта — даже если считать это нормой для страны, чей государственный язык украинский — и, как и многие другие жители Крыма, хотела жить в России. Но ей лишь недавно исполнилось семнадцать лет, и подростковый эгоцентризм всё ещё оставался силён в ней. В первую очередь Вета думала о себе.
Ей обещали Всеросс, что никак не могло быть официальным решением российского министерства — неделю назад они там ничего не знали о том, что Крым станет частью Российской Федерации, поэтому на текущем этапе данное Львовскому обещание может быть только персональным мнением отдельно взятого чиновника. Скорее всего, всё так и будет, но никаких гарантий быть не может — вообще никаких, ведь власть-то переменилась, впору «скидавать сапоги».
К тому же всероссийская олимпиада будет ещё нескоро, а Вета выходила на пик формы к концу марта, она находилась на пике именно сейчас, чтобы через два дня показать себя во всей красе на всеукраинской. Терять этот момент было обидно. Дополнительные две недели тренировок, на которые наложатся школьные уроки по никому не понятным программам, вряд ли поспособствуют поддержанию формы. Как и у спортсменов, в олимпиадном спорте за периодом хорошей формы неизбежно следует спад. У действительно гениальных ребят эти спады могут пройти почти незаметно: скажем, вместо сорока минут на задачу им потребуются полтора часа, что никак не скажется на результате — а для Веты спад мог означать, что она недодумает какую-нибудь идею, наберёт меньше баллов, чем могла бы, и, вероятно, пропустит вперёд себя других участников.
Собственно, единственная причина, по которой она до сих пор хотела поехать на всеукраинскую олимпиаду, заключалась в том, чтобы потешить своё самолюбие. Она должна была доказать — прежде всего, самой себе — что способна решать эти задачи в нервозной олимпиадной обстановке.
Приняв решение, Вета определила, где находится, и кратчайшим путём вернулась к школе. По пути она обратила внимание на заходящее солнце и достала телефон из кармана, чтобы уточнить время. Почти семь часов вечера субботы. Александр Степанович мог давно уйти домой. Решив проверить это обстоятельство ногами, Вета прибавила шаг.
Львовский вёл кружок первого года обучения для пятого и шестого классов. Вета осторожно заглянула в дверь и полторы минуты незаметно для него наблюдала за немного подзабытым ею процессом сдачи ребёнком задачи. Наконец, Александр Степанович заметил её и поднялся навстречу ученице. Кружковцы вообще никак не реагировали на его выход из аудитории.
— Я решила, что поеду на олимпиаду завтра, — выпалила Вета, словно боясь, что он станет возражать ей и отговаривать её. — Я должна там присутствовать.
Выдержав паузу, Львовский с интересом наблюдал за тем, как Воронкова неловко переминается с ноги на ногу, словно неуверенная в своём решении. Не слыша его реакции, девушка перевела взгляд на него, и Александр Степанович предположил, что неуверенность Веты относится не к самому решению, а к его возможному восприятию этого решения. Она впрямь боялась, что он будет против.
— Если так, то я поеду с Вами, — ответил он. — Даже более того: я отвезу Вас туда.
Сообщение Крыма с Украиной затруднилось ещё в начале марта, когда нацеленные на передачу полуострова в состав Российской Федерации власти автономии (можно обсуждать их легитимность, но невозможно сомневаться в том, что они полностью контролировали свою территорию) закрыли авиасообщение с материковой Украиной. Впоследствии, уже по инициативе центральных властей, в Крым прекратили ходить поезда. Из Симферополя в Киев сейчас стало можно попасть только на автобусе или личном автомобиле — но блокпосты на границе Крыма с Херсонской областью легко могли помешать и этому.
Львовский уже неоднократно ездил в Киев на машине и знал, что поездка через Херсон и Николаев занимает в среднем от одиннадцати до тринадцати часов. Это без учёта остановки на границе — как русский крымчанин, голосовавший на референдуме за воссоединение полуострова с Россией, Александр Степанович уже воспринимал себя гражданином России, а границу между Крымом и материковой Украиной — государственной границей. При этом в его кармане лежал синий украинский паспорт, который на данный момент был единственным доступным ему удостоверением личности.
— Я отлично доберусь на автобусе, — попыталась возразить Вета.
— Одну я Вас туда не отпущу, — решительно провозгласил педагог. Нечасто он бывал до такой степени твёрд в своих словах. — Либо Вы едете со мной, либо Вы не едете вовсе!
На этом месте Вете следовало бы объявить, что подобные ультиматумы имеют право выставлять ей только родители, без согласия которых она вряд ли может покинуть Крым на неделю — блокирующие границу патрули казаков и бывшие сотрудники «Беркута» вряд ли пропустят несовершеннолетнюю крымчанку без родителей через свои посты. Даже с официальным приглашением на всеукраинскую олимпиаду.
Обычно все приглашённые на финальный тур крымчане добирались организованно, с сопровождающим, за счёт регионального бюджета автономной республики — каждый регион оплачивал поездку своей команды, а размещение оплачивал уже бюджет того региона, который принимал соревнования (хотя, скорее всего, все эти расходы им изначально компенсировали центральным правительством). Сейчас никакой крымской делегации на олимпиаде не будет, правительство республики слишком занято своей работой по переходу из одной страны в другую, энтузиасты олимпиадного движения не могли найти других источников финансирования, а участники не были уверены в осмысленности своей поездки на эту олимпиаду. Всем им предстояло в ближайшее время стать гражданами Российской Федерации, так что особенного смысла ехать в Киев в последние дни своего украинского подданства они не видели.
Справедливости ради, от Крыма на финальный тур всеукраинской олимпиады по всем параллелям было приглашено семь человек, и шестеро из них имели мало шансов на медаль, даже самую захудалую бронзовую. Только Вета Воронкова претендовала не просто на золотую медаль по одиннадцатому классу, но на абсолютно первое место в итоговой таблице.
Вернувшись домой, Вета застала там одновременно обоих родителей — выходной день у обоих выпал на субботу, поэтому они практически весь день провели здесь вместе. Кати дома не было, но, судя по спокойным лицам родителей, она о своём отсутствии их предупредила.
— Где была? — спросила мама старшую дочь, выходя с кухню в прихожую в переднике. Напускная строгость в голосе Евгении Борисовны компенсировалась доброй улыбкой.
— В школе, — отозвалась Вета. Ей особенно понравилось, что в этом ответе не было лжи: она действительно пришла сейчас домой непосредственно из школы. Сообщать, что до этого она около трёх часов слонялась по улицам, вовсе даже не обязательно. — Мам, пап, можно я поеду на олимпиаду?
Последовала немая сцена, достойная Гоголя. Родители Лизаветы обменивались как взглядами, так и одним им понятной мимикой. Сама девушка стояла в прихожей, не успев даже разуться, и с надеждой смотрела на них, ожидая вердикта.
— Зачем тебе туда? — наконец спросил у дочери Юрий Матвеевич. Глава семьи по умолчанию взял на себя роль судьи в этом процессе.
— Выиграть олимпиаду, к которой я готовилась Бог знает сколько времени, — пожала плечами Вета. Ей стало ясно, что сейчас будет горячо.
— Ты хочешь на неделю поехать в Киев ради медальки, которую потом повесишь на стенку и никогда не сможешь применить? — уточнил отец. Девушка кивнула.
— В бандеровский Киев, где стреляют по людям? — добавила мама. Если и были какие-то сомнения, кто будет в семье прокурором, то они отпали.
Отличным адвокатом могла бы стать Катерина, но её не было рядом, поэтому Вете пришлось защищать свою мечту самой:
— Я же поеду не на Майдан, а на олимпиаду. Это физматлицей при университете. Гулять по городу я не пойду, если вы настаиваете. Приеду, поселюсь, напишу два тура, уеду обратно.
Многолетняя привычка к сдержанности позволяла девушке произносить всё это ровным голосом, практически без эмоций, хотя в её душе бушевала буря чувств.
— Ты собираешься ехать в Киев одна? — предпринял попытку показать дочери неосуществимость её затеи Юрий Матвеевич.
— Александр Степанович обещал отвезти меня на машине, — ответила Вета.
Об особенных отношениях дочери с преподавателем Воронковы не знали ничего, но и в добрых самаритян обоим верилось с трудом. Информация о том, что Львовский вызвался потратить каникулярную неделю на сопровождение ученицы в Киев, могла лишь насторожить их, а не успокоить.
Тем не менее, Вета точно знала, что врать сейчас нельзя, даже в мелочах. Этот путь заведомо приведёт к неудаче. А родительское позволение ей необходимо. В письменном виде. Без подобной бумажки им завтра можно никуда не ездить.
— Лиза, ну неужели ты не можешь разок положить свою гордость на полку и не рисковать жизнью? — материнские инстинкты у Евгении Борисовны вырождались в синдром наседки, требующий, чтобы цыплята всегда находились в поле её зрения. С круглосуточной работой медсестры это вязалось плохо, но она позволила себе отпускать дочерей в условно безопасные, по её мнению, места. Современный Киев в число таких мест не входил — про него такие ужасы рассказывают!
Вета усилием воли подавила закипающий в груди гнев. В одной короткой фразе матери было сразу три повода для этого: стереотипное представление о столице Украины, основанное даже не на рассказах жены беркутовца, живущей в соседнем подъезде, а на телевизионных репортажах; уничижительное упоминание гордости в олимпиадном контексте и, конечно, обращение — в минуты переживаний Евгения Борисовна забывала о том, как её дочь ненавидит очевидное сокращение своего имени, и упорно называла её Лизой.
— Мамочка, я ничем не рискую, — максимально вежливо возразила Вета. — Ну не буду я никуда выходить за пределы территории интерната!
«Буду сидеть за забором, как в тюрьме», — мысленно добавила она. Эмоции прорывались в голосе, этого следовало избегать. Нет ничего хуже, чем начать ругаться на повышенных тонах: в этом деле её мама — непревзойдённый эксперт. Шанс Веты добиться своего — в самоконтроле.
— Я Игорю позвоню, попрошу его тебя встретить, — постановил Юрий Матвеевич и, видя, что дочь собирается спорить, добавил: — Мне так спокойнее будет. И маме тоже.
Чтобы о чём-то договориться, нужно найти компромисс, пойти на взаимные уступки — Вета отлично понимала первое правило дипломатии, поэтому смиренно кивнула, внутренне ликуя. Теперь она поедет на олимпиаду и покажет всем, чего стоит.
В следующие полтора часа своей жизни Вета была абсолютно счастлива. А потом в квартире появилась Катя. Старшая сестра первой встретила её в прихожей, выходя из ванной комнаты в тот момент, когда младшая сестра осторожно закрывала за собой входную дверь. Выглядела Катерина не очень: растрёпанные волосы, синяки и кровоподтёки на лице, грязные джинсы, а под явно чужой курткой виднелась рубашка без целого ряда пуговиц. Вета ахнула, поспешно затыкая рот ладошкой.
— Настолько плохо? — угрюмо поинтересовалась Катя. — Блин. Прикрой, чтоб мама не заметила!
И, пользуясь замешательством старшей сестры, она проскользнула в освобождённую ванную комнату, оставив Вету стоять в коридоре в недоумении. Через некоторое время она оправилась от шока, постановила для себя, что «главное — что Катя дома», и вернулась к привычному жизненному укладу.
Семнадцать минут спустя Катя появилась на пороге их комнаты. Избавившись ото всей одежды и завёрнутая в полотенце, она выглядела менее шокирующе, хотя от синяков и ссадин ей избавиться не удалось: причём, помимо лица, следы избиения также имелись на руках и ногах Катерины.
— Что с тобой приключилось? — спросила встревоженная Вета.
— Да на придурков каких-то нарвались, — ответила Катя. — Гуляли мы с Егором спокойно, а тут эти трое навстречу, с пивом в руках, шумные — лет по шестнадцать каждому. Приставать начали. В основном, ко мне. Егор их послал по известному адресу — они в драку. Егор дерётся неплохо, но трое на одного — не самый лучший расклад. Я полезла помогать. В итоге, пока Егор от двоих сразу отбивался, третий успел меня немного в грязи повалять и синяков понаставить…
На самом деле картина была немного иной: подростки, явно имевшие намерения по отношению к Кате, с самого начала приставали к ней, практически игнорируя её спутника. Егор сперва немного растерялся, потом стал оскорблять их, надеясь привлечь внимание к себе и спровоцировать на атаку, и наконец дотронулся до плеча одного из парней, получив в ответ сильный удар локтем. К счастью, парни оказались безнадёжно глупы и не догадались обезвредить Егора прежде, чем лезть к Кате, поэтому оправившийся от полученного удара парень сумел незамеченным подобраться к ним и отправить одного в нокдаун сильным ударом по голове, после чего двое оставшихся на ногах обратили на него внимание — и уже тогда Катя, отвлекая внимание одного из них, попыталась применить просмотренный когда-то на Ютубе ролик по самообороне. Вышло не очень, но конфликт разбился на две пары: один из парней постарше дрался, на равных, с Егором, а другой как раз валял в грязи и избивал Катю. Когда Егор, наконец, добился превосходства над своим противником, тот скомандовал своему товарищу прекратить бить девчонку и предложил Егору разойтись миром.
На память о случившемся у Егора остались синяки и шрам от края разорванной алюминиевой банки, которую его противник использовал наподобие «розочки» из стеклянных бутылок, а Кате, помимо синяков, достались проблемы с одеждой.
— Хорошо хоть джинсы целыми остались, — заметила она, — только постирать придётся… А вот рубашка всё, с концами… В чём я послезавтра в школу пойду?
Мама сперва увидела в мусорном ведре почти новую рубашку, купленную младшей дочери в подарок на Новый год, затем отмокающие в ванной джинсы, которые Катя намеревалась постирать попозже, и лишь затем уже увидела дочь с синяками по всему телу.
— Мам, постарайся не слишком остро реагировать, — предупредила Евгению Борисовну дочь.
Это предупреждение несколько запоздало, потому что мать уже успела включить фантазию. Катя тем не менее сумела погасить её истерику, рассказав ещё более смягчённую версию, чем та, которую она поведала Вете: на сей раз они с Егором вдвоём храбро дрались против троих шестнадцатилетних парней и отбились от них, понеся незначительные потери в виде синяков и порванной рубашки.
Засыпая в тот вечер, Вета окончательно укрепилась в мысли о том, что никаких дополнительных опасностей, которых нет дома, Киев не таит. Жертвой пьяных хулиганов можно стать в любом городе мира. Причин, чтобы не понравиться этим хулиганам, может найтись бесконечное множество.
«Национальный мотив — это минимальный элемент такого множества…» — не могла не подумать о математике Вета. Сон настиг её быстрее, чем она сумела эту шуточную мысль развить.
(продолжение следует)
-----------------------------------------------------------------------------------------
История другой девушки, волею судеб рождённой на территории Украины - "Сепаратисты", "Сирота луганская", "Крым", "olifa", "Вторые пять шагов".
Мою незамысловатую фэнтэзи-сказку можно прочитать на сайте author.today.
Мои опубликованные книги можно приобрести здесь.
Мой основной канал alexunited про математику и образование.
Мой второй канал про путешествия.
Мой канал в Telegram про математику.