***
Знала бы Мать, куда забрёл ее сынок, ну или заплыл.
И вот, пока плыву по течению, не поддаваясь предсмертной апатии, вспоминаю дом. Вспоминаю уютную пещеру со своими загадками, Запах, который она источает, Мать, в особенности её белоснежный бок и сладко-властный голос. Отца, его зубы на моей шкуре, его поучения и грозный, но добрый разноглазый взгляд. Братья и Сестры, Тети и Дяди, Дед и Прабабка, все они мне кажутся с добродушной улыбкой на глазах. От этого становится легче...
Вот он поворот в не туда, а точнее вниз...
Падение и неприятно сводит живот...
Тьма и холод.
Так и заканчивается моя история. История одного волка.
Часть вторая: « Лисьи байки»
Это началось унылым весенним днём. Зима была теплой, поэтому реки давно оттаяли, но снег ещё лежал в тех местах, куда тень падала почти весь день. Я встретила свою сестру у старого дуба, который стоял древним стражем у родительской норы с очень давних пор, о чем говорили его размеры.
У неё было плохое предчувствие на счёт отца, он уже три дня не встаёт и лихорадит. С понурой мордой она встала с утра и только к середине дня, после пары шалостей, наконец-то начала улыбаться.
Повелись? Думайте меня смог убить жалкий водопад? Я рад, неимоверно рад. Приятного было мало, после погружения дно настигло меня быстро, да так, что ударился об него головой. И в глазах все потемнело. Но только чудом тело смогло выбраться на поверхность.
Зеленовато-желтая вода, вперемешку с песком и камнями, все пыталась заполнить пасть и грудь. Суматоха бурного потока не давала сосредоточиться на спасении и все, что мне удавалось, это держаться на воде.
Спустя немного времени поток поутих, и ветка ближайшего дерева рьяно намекала мне на спасение. Вцепившись зубами и описав дугу, наконец-то почувствовал твёрдую почву.
Оглядываясь, я понимаю, что далеко не в своём лесу. Вместо елей стоят странные черно-белые деревья. Они выглядят, будто ободранные сосны, но меньше, и с более густой шевелюрой.
Меня знобит от сырости и холода. Сейчас начало весны и снег все ещё лежит. Сухих мест сейчас не найти. Мда...
Голова невольно обернулась на источник моего злоключения, на этот поток воды, каскадом ниспадающим на плечи озерца, обрамлённом полу оттаявшим снегом.
Слава Луне я выжил! А, собственно, кто такой Луна?
История или миф, но Прабабка рассказывала, что прадед её прадеда застал те времена, когда жили ещё странные волки. Темные были эти времена, ночь была непроглядной, небо было как смольно-чёрная шкура, и только светляки и прочая живность давали свет.
Эти волки ходили на задних лапах и подушки на передних были длинной с половину предплечья, а одна была оттопырена. Длинные и многосуставные были эти отростки и использовали их что бы хватать все как челюстью. Таких волков звали Истоками, в те древние времена осталась только одна большая стая, остальные вымерли. От чего или почему не сохранила даже сказка.
Они первые, кто смог использовать кости и палки для постройки "пещер" и призыва красных лент, что светили ночью как солнца, рёбра и черепа более крупных зверей для создания Костяной Шкуры. С помощью сухой и прочной травы, твёрдых палок и камней они делали странный предметы, с помощью которых выбивали узоры на камнях. Истоки создавали разные вещи, издающие приятные звуки, и собирались по несколько десятков особей. Чудные и завораживающие мелодии издавали палки и куски коры, кто бы мог подумать.
Жили они в гармонии с миром, брали сколько нужно и давали, сколько необходимо, много лет жили, хоть и надменно относились к остальным обитателям леса и степей. И вот однажды родился щенок, размером с волка, и белыми глазами.
Он не был слепым, но глаза источали странное сияние. Рожая, Безымянная мать, естественно умерла, но родила Луну.
Когда он вырос, то был больше двух Истоков, стоящих друг на друге. Но главное было то, что все Истоки были белыми, а он был чёрный, как ночное небо, и, в отличие от своих высокомерных светлых собратьев, добрый ко всей живой природе, особенно к нам, простым волкам.
Как -то раз Луна нашёл двух щенят и мертвую мать рядом. Он не мог оставить их, поэтому взял в племя. Истоки невзлюбили этих детенышей, а когда Луна начал учить их своему лязговоющему языку, начали презирать их. "Где это видано, что бы эти недоразвитые учились нашей речи?" Шепталось за спиной у чёрного исполина, но никто с ним не спорил, не поспоришь с тем, кто в два раза тебя больше.
Щенки слушали Луну, но ничего не могли сказать, только смотрели на него своими умными глазами. Он увидел, что его язык не для них и изобрёл Язык Глаз. Через год детеныши свободно им владели, но ненависть стаи выросла ещё больше.
И вот однажды, один юный Исток, наслушавшись ворчаний о двух мелких прихвостнях Луны, подкараулил бедных щенят, пока чёрный исполин отлучился, и убил одного вспоров брюхо. Второй же увидев смерть брата бросился бежать. Высокомерный не стал догонять его, не хотел пачкать руки.
Вернувшись и увидев это, Луна пришёл в бешенство и разодрал всю стаю. Во время кровавой сечи ему выбили глаз и проткнули насквозь, но это не остановило чёрного исполина.
Склонившись над трупом подопечного щенка и от осознания содеянного, рыдал он сто дней и сто ночей, и из каждой слезы образовывалась звезда, которая искоркой освещала мир. Когда ими было усыпано все ночное небо, Луна возжелал, что бы подобное никогда не повторялось.
И прекрасный белый глаз закрылся на веки на земле, исполин возлёг на Чёрный Бархат неба и открыл своё око на небе, приглядывая за всеми нами. А сбежавший щенок научил прочих новому чудному языку.
Вот кто такой Луна. Но моей проблеме он сейчас не в силах помочь.
Я хочу найти подъем на водопад и пойду, наверно, вдоль утеса. Лапы несут меня, тело само ищет путь, преодолевая дрожь от холода, а глаза мои прикованы к новому месту. Все это необычно, ново.
Странные деревья качают ветви обращённые вверх. Они были абсолютно голы. Только мясистые наросты скрывали естественную наготу. Непривычно широкая пожухлая трава покрывает землю.
Мда... Необычно... Меня тянет все обнюхать и исследовать, но предательское урчание в желудке говорит, что он давно пустой.
Что ж. Проблема — что бы мне съесть? А что я вообще могу съесть? Трава невкусная, ягод много нельзя, да и местные плоды мне неизвестны, дичь с больной лапой не догнать. Как то не хочется умирать от голода, самая позорная смерть для волка. Остаётся надеяться на чудо. Что за хруст?
И чудо действительно упало на меня, почти буквально.
На меня выскочил волк цвета каштана. Ошарашено смотря на меня, он затрусил ко мне за спину. За ним, едва не сбив, опять бежит некто. Тоже волк, но больше моего "подопечного" и меня, на немножко.
Он вещает, что-то яростно и с приказом, а я, не понимая, что происходит, с отупевшим взглядом смотрю на него. "А ну быстро отошёл куропатка крашенная". "Кто?" — думаю я и случайно произношу это. "У тебя ума как у грызуна? Брысь отсюда, она моя!".
Она? Моя голова невольно оборачивается на волка позади. И действительно — "Она", причём хорошенькая , пушистый каштановый мех мягко переходит в чёрный на лапах, как у меня прям. По виду и запаху чуть младше меня. Сравнивать я мог только с сёстрами и молодняком Охотниц, которые были чуть старше нас, но она действительно была очень даже ничего. А мне ведь год... И что-то странное бурлит внутри.
Я с бешенством оборачиваюсь обратно. Мой собеседник не ожидает этого, но быстро возвращает себе надменный вид.
"Беги отсюда, барсук несчастный" —опять выпаливает он, все пытаясь придраться к моему необычному окрасу. Оскорбление летит мимо, а вот взгляд у меня говорит сам за себя. "А ты заставь" — холодным гневом звучат нотки в моих глазах. По крайней мере, я пытаюсь придать себе суровый вид, обычно мой удел быть добрым и пушистым, надеюсь, что получится.
То, что происходит дальше, весьма ожидаемо - он бросается на меня.
Противник метит мне в горло, одно из слабых мест, и если позволить схватить себя за горло — считай, что проиграл. Увернувшись пару раз, вцепляюсь ему в шкирку.
Спасибо прадеду за челюсть, когда мой клык под кожей зацепляет мышцу, и упругая масса начинает расходиться, брызгает кровь. Вкусная, вкусная кровь, голодному волку все равно кого есть...
Мой оппонент взвизгивает, хотя только что делал вид что непобедим. У меня закладывает уши, но странные и страшные мысли уходят.
Да заткнись ты! Как только я решаю разжать челюсти, он сигает не хуже зайца. Оборачиваюсь на объект защиты, ухмыляюсь, прям как Отец, и падаю в голодный обморок...
Ах, какой прекрасный сон, мне опять снится запах, Мать. Пещера со странным проемом, который так и тянет в себя, кажется, ещё шаг и камни рассыплются, и откроется зияющий проход неизвестно куда. Но сколько бы я не шагал, отверстие, обрамлённое исцарапанным камнем, ближе не становилось. Оно только манило заглянуть глубже. Что такое? Голова начала работать, значит, сон уже не вернуть.
Вроде я проснулся, но хочется лежать с закрытыми глазами, и предаваться лености, уж больно устал за эти дни: потерялся, упал с водопада, до этого ещё и с медведем подрался, ну как подрался, гордо отступил. Сцепился с каким-то выскочкой, спас симпатичную волчицу. Интересно, где она? Стоп, а где я?
Я приоткрываю глаз. Все в порядке — сплю в стайном клубке, значит дома.
С этими приятными мыслями ещё глубже зарываюсь мордой в каштановую шерсть. И только засыпая, нутро почувствовало подвох. Приятный подвох.
Моя знакомая незнакомка, увидев это, заливается хохотом, но волки так не умеют, поэтому я слышу фырканье, которое об этом говорит. Смущаюсь и быстро встаю на лапы.
Острая и тягучая боль пробивает шею. Это даже Отца переплюнуло, который не раз таскал меня из-за некоторых шалостей, которые мы с братьями совершали. Сестёр же наказывала обычно Мать. Догадываюсь, что меня тащили, долго тащили. Прям до пещеры, где меня согрели. Однако голод так не поборешь.
Оказывается, что я спал на волке, не старом, но побитым жизнью. По запаху он напоминает незнакомку — значит её отец. И только сейчас замечаю, что его трясёт, серьезно трясет.
Я печально смотрю на эту картину и перевожу взгляд на волчицу: "У тебя отец болен, а ты смеешься...". Мне пришлось проглотить свои мысли, так как взгляд, источающий ярость и презрение к собеседнику, прокладывает свой путь сквозь мои внутренности.
"А я его хоронить не собираюсь!"- почти не дрогнув говорит она. Повисает напряженная пауза, и неприятно сводит живот.
Мое нутро не выдерживает первым: "Кто был тот волк?" — в лоб и бестактно спрашиваю свою знакомку, обычно я весьма учтив, но что-то внутри бурлит и не даёт собраться мыслям.
"Какой волк?"- искренне удивляется моя собеседница: " Я уже три дня не отхожу от Отца". Начинаю впиваться в неё глазами, уж больно она хорошо врет, для волка, но я это видел, я это пережил, я знаю правду. Ведь так? Мне рассказывали о явлениях и видениях во время долгого голода, однако уверенность в том, что это было на самом деле, не покидает меня.
"Прекрати на меня пялиться, мне неуютно!" — смущенно произносит она, странно для той, которая чуть самолично не порвала меня на заячьи шкурки. Я перестаю буровить её взглядом и говорю: "Интересно, кто же тогда прикрывался мной?" — мне кажется, что немножко иронии в глазах не помешает.
"Ах, какой наивный волчонок — вдруг с поддельным умилением посмотрела она — тебя водят за нос с усами, а ты и не замечаешь этого".
Я не понимаю о чем она, и не могу признать этого, поэтому пытаюсь выкрутиться: "А может я позволил себя поводить" — уверенно и мерно смотрю на нее, но замечаю шуточный укор в глазах незнакомки. "Да ещё и врунишка. Как тебя зовут, разноглазик?". "Серый. А тебя? И ты не ответила на предыдущий вопрос". "На предыдущий вопрос я ответила сполна. Зовут меня Фырк...".
"Фырк?". Крайнее удивление заставило перебить ее, и надменный фырк напоминает мне об этом. "Сказал "серый"— парирует она.
Да я и сам не раз удивлялся, почему меня белохвостого, чёрнолапого, двуликого, разноглазого зовут именно так? Может потому что если сложить эти цвета, сложить две разные стороны натуры и получится этот цвет сырой скалы? Но что же это значит? Может совпадение, может не смешная шутка природы.
Пока я пребываю в мыслях, моих ушей касается странный звук, как будто что-то волочат. Вопросительный взгляд на мою собеседницу, заставляет её опять фыркнуть, кажется, я догадываюсь, почему у неё именно это имя, но потом она намекает, что надо выйти и посмотреть. А сама уходит куда-то вглубь пещеры.
Глаза сами провожали её силуэт, аккуратный и вызывающий приятные мысли, что-то странное со мной твориться. Бросив тревожный взгляд на ее Отца, и встрепенувшись, я вышел из обиталища необычной стаи.
Солнце слепит, речка отражает лучи, поэтому не вижу почти ничего. Около исполинского дерева с корой светлей, чем у елей и темнее чем у сосен, я увидел Фырк, которая волокла здорового оленя, сколько она его тащила? И когда она только успела?
Эти мысли надолго в голове не остались. Я подбегаю к ней, по крайней мере, хочу так сделать, но ушибленная лапа в сотый раз напоминает о себе.
Падаю на бок, кувырком под горку скатываюсь к Фырк, сношу её своей тушей, и мы оба летим в реку.
Вода холодная и чистая, течение медленное, поэтому мне удаётся выплыть быстро. Рядом выныривает знакомый комок каштановой шерсти, по моей вине уже не столь пушистый.
Посмотрев на меня, она, улыбнувшись, хмыкает. Сверху же кто-то заливается, почти задыхается, бесперебойным фырканьем. Там на холме стояла пушистая и сухая волчица.
Сёстры? Даже близнецы? Увидев мою недоумевающую морду они обе залились смехом, вот только одна по-прежнему фыркает, а вот та, которую я окунул в речку — хмыкает.
Дайте угадаю — её зовут Хмык? Хотя лучше спросить, с её сестрой я уже наломал дров, перед ней хочется проявить себя с лучшей стороны, то есть быть собой.
Мда, звучит это как-то излишне самоуверенно. Однако что-то внутри мешает моей задумке. Может это голод? Да, вероятнее всего, но голод ли?
Мой взгляд упал на оленя. Молодой, поэтому можно есть и без ягод, не слишком рогатый, весьма мясист. Был бы он старый, то после трапезы лучше было бы съесть пару плодов, иначе можно слечь с горячкой надолго.
С немой просьбой я посмотрел на "Хмык". "Налетай" — добродушно взглянула она. И я действительно налетел, проклятая конечность опять подкосилась, и тело мое, а в особенности морда, влетает в тушу.
Мои мысли обращены к мясу, поэтому игнорирую хохот за спиной. А им есть над чем смеяться, я как упал на тушу, так и лежу на ней, постепенно зарываясь все глубже. В общем, похож на громадную волосатую телоежку.
Спустя время они, наконец, успокаиваются и присоединяются к трапезе. Обглодав до кости, они удаляются в пещеру.
Неужто они не знают о вкуснятине в белой оболочке? Обглодав до речного блеска и взяв в зубы скелет, потащил его к пещере.
Пока, задом вперёд, я пытался втащить кости, позади раздался хрип. Их отец полусидит у стены пещеры, а дочурки носятся вокруг него и ласкают.
Сцена умилительна, но взгляд родителя падает на меня. Меня пробивает дрожь, то ли от холода, я ведь все ещё сырой, или же от глаз изучающих меня?
Напряженное молчание прерывается словами: "Кто ты такой во имя Луны? На какой ляд ты тащишь эту падаль в мою пещеру?".
Понимая, что объяснять смысла нет, отрываю берцовую кость, за один щелчок челюстями дроблю её, чем повергаю в шок всю троицу, и начинаю есть содержимое.
Мало кто из волков способен на такое, из всей моей стаи так мог только мой покойный Прадед и я, унаследовав мощную челюсть. Отец как то говорил, что Рыжий тоже любит похрустеть.
Доев, беру новую, так же крошу её и кидаю им, потом принимаюсь за следующую. Разделываясь со скелетом, я заметил, что во взгляде отца сестричек просыпается что-то далеко напоминающее уважение.
Вот и последняя раздробленная кость. Распотрошив весь скелет, я начал есть то, что наготовил, проницательно смотря на череп.
Трапеза проходит молча, по крайней мере для меня. А вот "Хмык" увлечённо и с прискуливанием что-то рассказывает отцу, но мне было не до этого, я поглощен своим делом.
После ужина он посылает дочек в лес за каким-то странным жуком и ветками, о чем мне сказали сами сестрицы, с загадочной ухмылкой в глазах, вот причуды.
Заметив, что старый волк хочет поговорить, я подошёл к нему. "Прости меня за такое "радушие". Виноват я, Серый, но пойми меня, кроме этих двух озорниц у меня никого нет". "Понимаю — учтиво произношу я — но скажи, откуда ты знаешь мое имя?". "Лиса рассказала о твоей выходке недалёко от водопадов, проклятый Лозу уже заноза под хвостом, все время караулит дочек".
Я внимательно слушаю этого волка, и замечаю, что ему трудно что-то сказать, но что? "Я тебя не знаю, но то, что ты выручил дочурку, говорит о многом, и хочу попросить тебя кое о чем, пойми я болен, серьёзно болен..."
Вот те на, нет нет нет. Не смей вести разговор в эту сторону. Немой протест это все что я могу сейчас сделать...
"Когда я помру, они останутся одни. Хоть они и могут вдвоём поймать себе крупный ужин, другие волки могут им серьезно навредить. В лучшем случае убьют, а в худшем… — он осекся — в общем, были б они самцами или хоть походили бы на Стражей я не просил бы тебя сейчас..." — он осекается опять. Посмотрев на меня, тревожно продолжает: "Возьми их с собой, не знаю, куда ты пойдёшь, не знаю, откуда пришёл, но им всяко лучше будет с живым волком...".
Мда, не нравится мне такой расклад, я первый раз вижу этого волка, он впервые видит меня и просит почти что невозможного у недавнего щенка.
"Я побуду с вами ещё пару дней, пока лапа болеть не перестанет и посмотрю на тебя, действительно ль тебе помирать скоро или ты просто накручиваешь себя, тогда и решим"- говорю жестоко и четко, что может прозвучать непомерно нагло от годовалого волчонка.
Однако нельзя давать эмоциям верх иначе привяжусь к этому старику, и если он, в самом деле, помрет, мне тоже будет больно, но не больнее чем сёстрам. Превозмогая боль смотрит на меня уставшими глазами, сворачивается клубком, и спустя пару мгновений слышится тяжелое сопение.
